ЛЭНС И РЫЖАЯ
i'm not holding my tongue for you anymore
I ' l l   s c r e a m   s o   l o u d   t i l   i   d r o w n   y o u   o u t
n o w   y o u   c a n ' t   h o l d   m e   d o w n   a n y m o r e
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Сложно себе представить, что менее трех суток назад адреналин в крови запредельно зашкаливал, а пульс учащался с такой скоростью, что мозг не поспевал обрабатывать эти первобытные сигналы. Менее трех суток назад гребанный Тони Харрис вздумал вскрыть чью-то тачку прямо на глазах у агента ФБР, и, к счастью, им оказался именно я. Для такого хитрожопого козла он непростительно просчитался, но, черт возьми, ты бы видела выражение его лица, когда я уже собирался достать свой пистолет. Гребанный Тони не придумывает ничего лучше, чем бросить хлипкую монтировку и припомнить те два убийства в Монтане, за которые его разыскивают уже долбанные полгода, а тут, представь себе, я всего лишь собирался встретиться с хозяином автостоянки подержанных авто. Даже чертов костюм напялил, чтобы быть похожим на самого настоящего федерала, расследующего вторжение инопланетян в «Старбакс» и хрен еще знает что, впрочем, я успел пожалеть об этом в ту же самую минуту, как Тони бросился прочь, а я с досадой осознал, что сраный галстук, то и дело норовящий закрыть мне обзор во время бега, мне снимать уже некогда. Тони может сделать выбор прямо сейчас, но мы с ним оба знаем, что добровольно он не сдастся, раз его трусливая жопа бросилась на утек только лишь при одном взгляде на меня, а я свои решения принимаю с той же молниеносной скоростью — бегу за этим чертом со всех ног, так быстро, как только могу, пусть он и дает мне фору, пробегая через промышленную зону и сбрасывая мне под ноги пустые ящики и пару бочек. Здесь приходится попотеть и изловчиться, ведь стоит мне замешкаться всего на секунду, и я потеряю его из виду, но не сейчас, когда Тони стремительно взбирается вверх по металлическому забору из сетки и оказывается на жилой стороне города раньше меня. Но и это не останавливает — резкий точный удар с плеча в прочный метал сетки, и вот, я ликую на секунду, когда сраный Тони не ожидал подвоха и падает прямо с двухметровой высоты на кучу брезента и Бог знает еще какого дерьма. Преимущество секунд в десять мне только на руку, и я успеваю перебраться через гребанный забор, отставая от Тони всего на несколько шагов, когда замечаю, что он достает свой пистолет. Тут же мысленно молюсь, чтобы ублюдку не пришло в голову устроить перестрелку средь бела дня прямо на улице рядом с кафешкой, но мой ствол всегда со мной. Привычка возить оружие в багажнике своего авто переросла в настоящую паранойю, отчего мне не кажется странным носить оружие с собой даже на задание, потому что никогда не знаешь, в какой именно день (вроде таких, как этот), какому-нибудь Тони Харрису не взбредет в голову угнать тачку со стоянки подержанных авто, чтобы в итоге лохонуться, как дилетанту. И я могу думать только о том, как прижму гада лицом к асфальту и обязательно начну потешаться над его тупостью по дороге в полицейский участок. Ему стоить лишь оступиться на секунду, а я уже дышу ему в затылок, не свожу пристального взгляда с его татуированной руки, крепко сжимающей пистолет, а пульс бьется где-то в горле, очень быстро смешиваясь с ненавистью к этому дерьму. Тони расталкивает прохожих и постоянно оборачивается на меня, однако эта наблюдательность пришлась вовсе не к месту — из-за поворота появляется пожарная машина, а Тони слишком труслив, чтобы сдохнуть под ее колесами; тормозит всего на мгновение, но мне этого хватает. Гулкий резкий удар прикладом пистолета по его затылку и Тони Харрис подгибает колени, остатками здравого смысла понимая, что бежать дальше или оказывать сопротивление бессмысленно. И, господи, этот сраный галстук, теперь перекинутый через плечо, мешал мне бежать всю дорогу. На это теперь похожа моя жизнь? Постоянные погони, словно бы сошедшие с экранов боевиков, когда я остаюсь один на один со всей нелицеприятной подноготной криминального мира, и вечера в занюханных барах вместе с какой-то малолеткой, которую папаша в детстве недолюбил? Так себе поводы для гордости, и желание просто выпить еще немного пива не оставляет меня вот уже который день. Признаться честно, я бы с радостью приложился к бутылке джина или бурбона, но я обещал себе. Хотя нет, не так — я дал себе негласное обещание отказаться от крепких напитков в пользу собственной трезвости перед Хэйзел; не хочется, очень не хочется, чтобы однажды она застала меня в собственной квартире, напившимся до поросячьего визга. Заведомо знаю, что она сделает для себя выводы и вновь начнет проклинать день нашей встречи, долго и упорно, ну точно в противовес тебе. Не знаю, какие цели ты преследуешь, или какую игру со мной затеяла, впрочем, мне и забивать этим голову сейчас особо не хочется. Сделать еще один спасительный глоток и ощутить это чувство легкости во всем теле; словно бы все мои проблемы уехали вместе с Харрисом в той полицейской машине, а сейчас моя единственная проблема это ты. И нужно бы с этим что-то решать, только мне вовсе не хочется тратить на это свое свободное время. Выбрать бездействие, не видя в твоем лице и малейшей угрозы для своего спокойствия, да, это кажется мне лучшим выходом из моего и без того щекотливого положения. Не воспринимать тебя всерьез и не позволять себе разглядывать твой профиль в этом тусклом свете барных ламп. Ничего необычного, всего лишь ты, всего лишь я.
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … f7c180.gif
i can still taste the words on my tongue sayin we're okay
but when i raise my head up to see the darker side that  isn't me
— Сравниваешь меня со своим отцом? Занятно, — не нахожу в себе ни сил, ни желания злиться на твой капризный тон, хотя сам факт, что ты ждала моего звонка, заставляет меня немного напрячься. С чего мне вдруг тебе звонить? У меня даже нет твоего телефонного номера, да и если бы я хотел его узнать, то только лишь для того, чтобы убедиться в твоей целости и сохранности, ведь тому таксисту я не доверял ни тогда, ни сейчас. Но ты здесь, передо мной, и с тобой все в полном порядке, если не ударяться в высшую математику и не проводить точные расчеты выпитого тобой алкоголя за этот вечер. И ты снова меня удивляешь, заказывая не какой-нибудь пресловутый ром с колой, а самую настоящую взрослую текилу, как будто бы я позволю тебе ее выпить. — Нальешь ей текилу, и через полчаса здесь будут ребята с ордером, — не опускаюсь до угроз бармену, всего лишь предупреждаю, пока он, кажется, вообще пожалел о том, что взял сегодняшнюю смену. — А если не хочешь утром проснуться в общей камере в полицейском участке или остаться без работы, ведь ваш притон обязательно прикроют, то принеси мне еще бутылку пива, а ей ничего крепче колы или молочного коктейля, — и довольно улыбаюсь, переводя на тебя взгляд, попутно опуская пустую бутылку пива на барную стойку. — Что ж, с днем рождения. Как тебе мой подарок? Надеюсь, трезвость тебе еще не дарили, а то неловко получится, — усмехаюсь, чувствуя собственное превосходство пусть и ненадолго, всего на пару минут, но этот раунд я выиграл. — Мне не обязательно быть твоим «папочкой», чтобы запретить тебе сегодня пить. Знаешь, чем я занимаюсь, Зо? Отправляю в тюрьму педофилов вроде вон того парня за третьим столиком, которые снимают в барах вроде этого недалеких доступных девиц вроде тебя, — и нет, вовсе не хвастаюсь, просто еще раз хочу подчеркнуть, насколько мы с тобой разные. Существуем в двух параллельных вселенных, которые никогда не пересекутся, а если это все же когда-нибудь и случится, то уж точно не по моей инициативе. — Спасибо, доктор Фрейд, мне стало гораздо легче, просто гора с плеч, — слава Богу бармен подсуетился и я могу вновь приложиться к бутылке пива, вновь отшучиваясь и чувствуя себя спокойнее, когда перед тобой оказывается стакан холодной колы с цветастой трубочкой. Я не обязан перед тобой объясняться, я даже не обязан неосознанно приглядывать за тобой, ведь на моей памяти уже был печальный опыт. Больше не связываюсь с малолетками, ведь минут через пять ты будешь преданно меня уверять, что тебе уже есть восемнадцать, а потом я очень удивлюсь, когда окажется, что ты ходишь в среднюю школу. Думаю, так оно и будет, поэтому, пожалуй, будет довольно честно избавить нас обоих от возможной неловкости. — Давай заключим сделку — ты перестаешь меня преследовать, а я допью эту бутылку пива и мы мирно разойдемся. Как тебе такие условия? Идет? — осталось только одернут руку, избегая телесного контакта, пока я не могу избавиться от мерзкого чувства, словно я собираюсь заключить если не сделку, то пари с самим Дьяволом, пытаясь на этот раз поймать на себе твой сосредоточенный взгляд, пока ты, кажется, взвешиваешь все «за» и «против», но вовсе не обязательно предсказывать будущее или оказаться потомственным экстрасенсом, чтобы понять — эти условия тебя не просто не устраивают. Ты привыкла диктовать свои. Указывать, командовать, да черт возьми, я на все сто процентов уверен в том, что твои друзья привыкли прыгать перед тобой на задних лапах, как цирковые собачки, то и дело пытаясь урвать хоть кусок твоего внимания. Я же игнорирую тебя, поэтому ты вцепилась в меня мертвой хваткой — это уже дело принципа или тебе просто скучно? Хочется изводить меня или издеваться, появляясь передо мной в тот самый момент, когда я так отчаянно хочу наладить свою личную жизнь? Но не стоит забывать, что ты не Хэйзел, а я ради нее, между прочим, даже в клуб ходил, когда она решила отпраздновать окончание своей ординатуры. Ты же подобных жертв не стоишь, и, честно говоря, я все еще не понимаю, зачем трачу на тебя свое время, когда могу оставить несколько зеленых купюр бармену и свалить восвояси. Что то останавливает меня; будто бы если я уйду, то ты обязательно вляпаешься в очередную передрягу, а я не смогу спокойно уснуть этой ночью в своей постели, если не буду уверен в том, что ты валяешься на кровати в своей пижаме с единорогами за просмотром очередного слезливого сериала. Мне уже пора начинать ругать себя за обостренное чувство ответственности? Ты не моя дочь, а я, действительно, не твой отец, чтобы быть за тебя в ответе, и сегодня, в свой день рождения, ты вполне можешь напиться до отключки или переспать с каким-нибудь недоумком из своей компании, чтобы только не чувствовать себя одинокой. В этом причина? Ты тянешься ко мне, потому что не находишь отдушины в своих друзьях? Оно и не удивительно — ты похожа на девушку зрелую, умную не по годам, и не стесняешься это показывать, как и пару своих длинных стройных ног. Дешевый трюк, на который поведется только извращенец, я же в своей жизни повидал предостаточно худых изящных лодыжек и коротких платьев, которые легко снимаются. Знаешь, а мне даже жаль тебя. Всегда есть что-то большее, чем секс. Например, самоуважение, и тебе стоит приобрести немного на черном рынке, раз об этом не слышал никто из твоего окружения. Ты еще так молода, чтобы вешаться на парней в барах, вдвое старше тебя, и уж тем более выше всех этих двусмысленных фразочек в мой адрес. Как будто бы я не понимаю, что на твоем языке значит «помочь снять стресс», и, уверен, если бы тебя слышал твой отец, то посадил бы под домашний арест и заблокировал все твои кредитки. Именно так бы поступил и я, если бы моя дочь вечерами не пропадала на курсах кройки и шитья (и я утрирую, конечно же), а предпочитала командным уверенным тоном заказывать себе еще один шот текилы. Но я не твой отец и я не имею права читать тебе нотации или сыпать нравоучениями, заставляя тебя то и дело зевать или закатывать глаза от скуки, но я ничего не могу с собой поделать. Я не могу видеть в тебе эту зрелую умную не по годам девушку, когда ты ведешь себя, как капризный избалованный подросток, который не может получить желаемую игрушку. Это работает не так.

РИМЕЛЬТ И СТОУН
t h e   D e v i l   a s k e d   m e   h o w   I   k n e w   m y   w a y   a r o u n d   t h e   h a l l s   o f   h e l l
I   to l d   h i m   I   d i d   n o t   n e e d   a   m a p   f o r   t h e   d a r k n e s s   I   k n o w   s o   w e l l
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Сейчас я бы мог валяться на пляже в Испании или по-прежнему выдавать себя за хозяина виллы Джордана для туристов и любопытных зевак, но зачем-то трачу свое время на перелет до Сан-Диего и обратно, чтобы вот так нетерпеливо переминаться с ноги на ногу у одного из банкоматов в аэропорту. Радует во всем этом дерьме лишь тот факт, что кредитка не моя. Не выпускать из поля зрения усталого и не особо внимательного охранника, постоянно оглядываясь через плечо и прятаться за солнечными очками — да, все еще надеюсь, что мою фотку убрали со всех местных стендов «разыскивается», а то неловко получится. Возвращаться в Америку после столь убойного и насыщенного отпуска мне не хотелось даже ради денег, но чувство, что я должен вернуть Джордану должок, не позволило мне и дальше трахать мулаток и пить текилу с самого утра до позднего вечера. Мулатки не обиделись, а мне пришлось забыть о том, как здорово было закинуться экстази и ни перед кем не отчитываться. Амелия не могла достать меня здесь, а мне слишком нравилось это чувство свободы, которой в последний год моей жизни и без того не хватало. Нравилось забываться, не запоминать ни имен, ни лиц, разве что Тони, местного барыги, ведь у него всегда была отборная травка и пара веселых таблеток для меня и моей спутницы. У меня не было ощущения, что я делаю что-то не так, пока слившиеся в один сумасшедший день все мои будни начали походить на разноцветный калейдоскоп. Мелани стягивала резинку моих шорт, а я, как завороженный, разглядывал не похожие друг на друга узоры на потолке; ей хотелось лишь трахаться и, может, запить еще одну таблетку экстази водкой, а мне нравилось сосредотачиваться на себе, пока лицо Мел не начинало походить на лицо Амелии, и тогда я резко и грубо одергивал ее руку, чтобы сжать своей ладонью ее тонкую точеную шею. Меня крыли галлюцинации от такого количество всего классного и запрещенного, а она воспринимала все это как очередную игру и улыбалась, не понимая, что я действительно могу придушить ее к чертовой матери прямо здесь и сейчас. Мой взгляд менялся, но она обдолбалась и не понимала этого, а продолжала оттягивать резинку уже моих боксеров, как будто бы это могло что-то решить. Но я успокаивался; позволял ей отвлечь меня и не видел в ней эту алчную суку, кинувшую меня почти на восемьсот тысяч ради того, чтобы в очередной раз мне отомстить. Порой мне кажется, что наши с ней отношения, если их вообще можно так называть, держались лишь на сексе и обоюдном желании задеть друг друга посильнее, только вот до того злосчастного дня ей еще ни разу в голову не приходило меня обокрасть. Это и было обиднее всего — я не любил Амелию, я не видел ее матерью моих детей, но она была для меня тем партнером, положиться на которого я мог в любой ситуации. И неважно, существовала ли необходимость прикрыть друг друга или найти несколько приятных способов скоротать вечер, ее имя всегда всплывало в голове в самую первую очередь. Все изменилось, но теперь-то что толку об этом думать и по двадцать пятому разу раздирать и без того с трудом зажившую неприятную ссадину. Джордан поставил меня перед фактом, что я все-таки должен с ней сработаться, а послать его нахер у меня язык не повернулся. Это он вытащил меня из тюрьмы, и я хоть раз в своей жизни должен быть благодарным, пусть и считаю Джордана редкостным говнюком. Мало сказать вслух, что жизнь в тюрьме вовсе не похожа на будни на испанской вилле моего нынешнего босса, это надо прочувствовать, а если вы никогда не проводили больше двух минут за решеткой, то целый год вам и подавно не покажется счастливой сказкой. Мне нечем гордиться, и я действительно считаю себя тем парнем, столкнуться с которым во второй раз вам уже не захочется, но в тот день, в тот самый чертов день, когда Робу пришла в голову фатальная мысль выбесить меня окончательно и бесповоротно до трясучки, до того состояния, когда все, что я мог, это бить его по роже до тех пор, пока багряная кровь не забрызгала подбородок и воротник моего джемпера. А это был хороший джемпер, между прочим, но несмотря на все то дерьмо, что я успел сотворить за свои тридцать лет, меня загребли именно из-за сраного Роба и остатков его мозгов на асфальте парковки. Совершенно не помню, как меня арестовали, как застегивали наручники на запястьях и почему я позвонил Амелии, а не Джордану, ведь этот огромный пробел в памяти не восполняется решительно ни чем. Избитые в кровь костяшки пальцев холодели до онемения и покалывающей боли, стоило офицеру полиции усадить меня в тачку и отвезти в участок, где я отказывался говорить до следующего утра. Я не был под кайфом, просто что-то случилось в тот момент, когда Роб совершил очередной неверный поступок, а я ничего не соображал, позволяя плотной алой пелене гнева застилать остатки здравого смысла. Мне даже пришлось нанять адвоката Джордана, чтобы он не довел дело до суда, но и эта затея успешно прогорела — меня приговорили почти к десяти годам заключения, а уже через сутки я оценивал себя в оранжевой тюремной робе. Я не боялся и не жил страхом тюрьмы, иначе ни за что бы не связался с плохими ребятами, предлагающими мне деньги и оружие в обмен на дамоклов меч над моей головой двадцать четыре часа в сутки, и я прекрасно знал, на что шел, пожимая им руки. Трусливым мудакам здесь не место, а я никогда не был одним из них, наоборот, моя самоуверенность стирала границы инстинкта самосохранения, и если бы я не вел себя так нагло и тщеславно, то не нарвался бы на неприятности. Зазнался. Превратился в спесивого барана, считающего, что есть лишь его мнение и неправильное, но попробуй объясни это суду или судье, который не верил ни единому моему слову. Целый год я строил из себя примерного заключенного и не лез на рожон, не искал приключений и старался избегать конфликтов, а тогда мне казалось, что я больше никогда не увижу океан или пляж, и уж точно не стану закидываться колесами вместе с девицей, имени которой теперь и не вспомню. Мелани, кажется? Теперь это не имеет никакого значения, ведь мне удается остаться незамеченным на выходе из аэропорта, запомнив золотое правило, что банкоматов на заправке лучше избегать, а здесь никому не придет в голову разглядывать странноватого парня, старающегося не оглядываться по сторонам чаще одного раза в две минуты. Теперь мне кажется, что на мне слишком много одежды, и я нервно поправляю рукава легкой куртки, выходя на парковку, неосознанно проверяя, на месте ли мой пистолет, и теперь уже могу отправить солнечные очки в первую попавшуюся урну. Они мне больше не понадобятся, ведь уже завтра я вернусь обратно, ну, либо меня пристрелят или вернут в тюрьму раньше, чем я успею обналичить чек на кругленькую сумму и свалить обратно в маленький городок в Испании. Мой план кажется таким реальным, хотя впереди ждет самое сложное — Амелия. До сих пор хочется свернуть ей шею за ехидный вопрос «ну что, снял кого-нибудь в тюрьме, чтобы тебе не было так одиноко?», и уж тем более не хочется с ней сталкиваться лишь для того, чтобы забрать то, что Джордан так хочет получить от меня к завтрашнему утру. Но бизнес есть бизнес и вопреки желанию сесть на самолет до Мадрида через два часа, я все равно сворачиваю на знакомую улицу, поглядывая на наручные часы. Не хочется опоздать и дать этой суке очередные поводы задирать меня, но стоит отдать ей должное — предложила встретиться в людном месте среди бела дня. Кажется, до сих пор немного побаивается меня и чувствует себя куда увереннее в толпе, нежели в те минуты, когда мы оставались наедине. Впрочем, ее тоже можно понять (нет, серьезно, кто тут собирается понимать эту шлюху?). Свернуть за угол и сделать над собой усилие, чтобы не притормозить на месте, заметив двух копов, прогуливающихся вдоль тротуара неспешным шагом, как будто в тот самый день, когда я вышел из самолета в аэропорту Сан-Диего, они не получили оповещение от Интерпола, Санта Клауса, Сатаны, или кто там решает, сколько еще дерьма мне отсыпать на завтрак, обед, и ужин, пока мне не надоест его жрать. Делать нечего и приходится торопливо миновать три ступеньки на летней веранде ни чем не примечательного ресторанчика, что попался в поле зрения так вовремя и так кстати, только вот я не учел, что эти двое решили устроить незапланированный ланч, и уже поднимаются следом за мной. Черт, не хватило только еще раз облажаться перед Джорданом, и дважды черт в честь тех солнечных очков, оставленных в урне парковки аэропорта. Еще ни разу в жизни я не был так близок к провалу — может, старею? — или просто потерял сноровку за полгода безделья и слишком расслабился, разучился держать ухо востро и, может, с меня было бы вполне законно снять звание «профи». Иначе бы я не наступал на одни и те же грабли по второму кругу, а в тюрьму мне снова не хочется. Настолько не хочется, что я не придумываю ничего лучше, чем плавно, почти бесшумно, опуститься на ровную деревянную скамью и подсесть к тебе поближе, удобно забрасывая левую руку на ее спинку. Секунды две смотришь на меня в упор, нарушителя твоего личного пространства, улыбающегося тебе так искреннее, словно бы мы оба случайно оказались на встрече старых друзей, но ты никак не можешь припомнить мое имя. Беглый взгляд на чашку чая на твоем столе и лежащий рядом с ней телефон — я забираю его себе, пока ты не успеваешь опомниться и нахмуриться, не признавая в моем лице ни внезапного поклонника, ни старого приятеля, ни даже того парня, с которым ты бы могла трахнуться после бутылки чего-нибудь крепкого и алкогольного, а теперь я забрал твой айфон, и, наверняка, ты оскорбилась до глубины души, если она у тебя есть. У меня-то нет, откуда такая редкость в наше время, в самом деле. — Ты уже сделала заказ? Я бы съел бургер или сэндвич — здесь ведь подают бургеры и сэндвичи? — слегка наклоняю голову, высматривая за спиной официанта двух парней в форме, и не нахожу; наверное, зашли внутрь, а, может, здесь подают только рыбу или бургеры без мяса, и тогда, пожалуй, я добровольно сдамся в руки правосудия, но не заставляйте меня есть это. Мое идеальное прикрытие может вот-вот треснуть по самому шву его основания, но мне нравится разглядывать твое лицо в тот момент осознания, где ты не можешь выбрать, обозвать меня идиотом или все же позвать на помощь охрану. И это не останавливает меня — сокращаю расстояние между нами, не могу усидеть на месте и оставаться совершенно спокойным, словно бы не происходит ничего необычного. Невольный порыв вынуждает меня коснуться свободной рукой твоего бедра будто бы совершенно случайно, но на самом деле нет. Мне кажется, твое непонимание сменяется тревогой слишком быстро, и ты еле ощутимо вздрогнула, складывая в уме недостающие кусочки паззла, ведь твой телефон все еще в кармане моей куртки. Не понимаешь, что происходит? Ты удивишься, но я тоже.

РИМЕЛЬТ И СТОУН
w h e n   y o u r   w o r l d ' s   c o m e   c r a s h i n g   d o w n   I   w a n t   t o   b e   t h e r e
y o u r   G o d   i s   l o o k i n g   d o w n   o n   m e
I ' m   n o t   J e s u s ,   J e s u s   w a s n ' t   t h e r e
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Тонкая золотая цепочка на твоей шее с крестиком — первое, на что я обращаю внимание и с трудом могу отвести взгляд. Ты действительно веришь во всю эту чушь о нашем Создателе, который слинял из этого гнилого порочного мира при первой же возможности? Спорим, сейчас он смотрит на тебя и смеется над тем, что не сделал решительно ничего, чтобы сегодня ты не оказалась здесь в данную секунду. Тонкая золотая цепочка с крестиком на твоих бледных выпирающих ключицах — я вижу, с каким трепетом волнения вздымается твоя грудь при каждом учащенном вдохе, пусть ты и старательно делаешь вид, что я тебя ни чуть не напрягаю. Но тебе неприятно. Неприятно, что я нахожусь так близко и нарушаю твое личное пространство; ну что, где сейчас твой Бог? Он позволит самому плохому и мерзкому случиться с тобой, даже несмотря на все твои просьбы и молитвы по вечерам в подушку? Вряд ли эта вещица всего лишь украшение для тебя, и я знаю, о чем говорю. В маленьком городке в Луизиане каждая воскресная служба заканчивалась дружной молитвой, а я от скуки даже не притворялся, что мне это интересно. Ходил туда лишь ради сестры и точно так же, порой, не мог отвезти взгляда от золотого крестика на тонкой цепочке, без которого она не отправлялась даже на свое первое свидание. Холли — смотри, даже имя ее буквально кричит о том, что ваш гребанный Иисус должен был приглядывать за ней, раз матери было глубоко плевать на собственную дочь, а отцу куда интереснее опустошать еще одну бутылку дешевого бренди. Никому не было дела до маленькой Холли. Никому, кроме меня, и, может, по ночам она и молилась своему Богу, но это я оттаскивал от нее вонючего отцовского приятеля; это я проломил ему башку; это я вытащил отца на выцветшее под луизианским солнцем крыльцо и запретил ему возвращаться в наш дом когда-либо. В ту же ночь, Холли, перестав плакать, сняла крестик и убрала его в верхний ящик своего шкафа — она больше не верила в своего Бога, но начала верить в меня. Разочаровалась в людях так рано, подобно и мне, только вот я потерял веру в людей еще раньше. Я не мог ничего сделать с ее слезами или той раной на сердце, залечивать которую ей приходится по сей день, но я в силах защитить ее от всех обидчиков. Я бы мог убить за нее, если бы она попросила. I'm not Jesus, I will not forgive. Вспоминая о ней, я мысленно даже радуюсь, что сестре удалось уехать из этой дыры, где и зимой палящее солнце не давало и мгновения для прохлады или передышки; нам с ней там не место. Я повторял себе это чуть ли не с десяти лет, но до сих пор сам не знаю, где действительно мое место. Ни в душной Луизиане, и не в приветливой Испании, и не в солнечном Сан-Диего. Не в тюрьме, не в этой клетке, где меня заперли на целый год, как будто бы меня можно этим удержать. Пара бравых ребят в форме и наручники не смогли, не смогла и судья Томпсон, с недоверием смотрящая на меня поверх своих очков на суде. Не верила ни единому слову моего адвоката, а мне не помог даже лучший костюм с подачи подпевал Джордана. Я знал, что мне там не место, но она была уверена, что я конченный ублюдок, раз забил человека досмерти голыми руками, пусть у меня и были на то свои причины. Если бы я мог, я бы сделал это снова, только не совершал всех этих глупых ошибок и был бы гораздо умнее, пытаясь уйти от всевидящего ока большого брата в полицейской форме. Мне тут не место — повторял себе на суде, повторял и в одиночной камере. Оббивая ее углы, я боялся только одного: боялся сойти с ума в этом заключении, боялся, что просто задохнусь там однажды ночью от недостатка кислорода, но старался сохранять спокойствие, как только слышал лязганье ржавых ключей. Сложнее всего было держаться и проходить вдоль того узкого коридора, но ни один мускул на моем лице не дрогнул. Ни разу. Я знал, что выберусь из этой чертовой тюрьмы, и ни один навороченный замок, ни одна самая одинокая в мире камера, ни даже судья Томпсон не смогут меня там удержать. Я на своей шкуре прочувствовал, что значит оказаться на самом дне, и туда я точно обратно не вернусь. Сейчас, кажется, я готов пойти решительно на все, чтобы только продержаться до завтра, а завтра мне будет уже насрать на все; я смогу выпить и позвонить Джордану, любезно забывшему, как до того, как нанять меня на работу, я стащил у него чемодан, набитый деньгами. Правда, потом ему очень захотелось набить мне рожу, но, как говорится, кто не рискует, тот не отсиживается на вилле в Испании в окружении длинноногих мулаток. У нас с Джорданом с самого начала все пошло через жопу, и я вряд ли бы решился обокрасть своего босса, но Холли было негде жить, да и она осталась без временной работы в Вегасе. Я не мог бросить ее или остаться в стороне. Проще было бы, наверное, отпилить себе правую руку ржавой пилой, ту самую руку, которую ты так безжалостно сбрасываешь со своего бедра. И я непременно заставлю тебя об этом пожалеть. — Я не могу сейчас уйти, — еле заметно склоняюсь над твоим ухом, чтобы не привлекать излишнего внимания, а мы бы со стороны все еще могли походить на самую обычную тривиальную пару, решившую перекусить после кино или секса в кино, как тебе будет угодно. Мне очень не хочется делать этого, но ты не оставляешь мне выбора, и приходится откинуться на деревянную спинку нашего сидения и задрать край футболки так, чтобы заметила только ты. Со стороны все еще ничего необычного: я хочу размять спину, а ты, может, пялишься не на пистолет, а на недавний свежий шрам после удаления аппендицита. — У меня есть план получше: ты будешь помалкивать, а я дам тебе слово, что не буду использовать его по назначению, — и мне действительно неприятно говорить тебе об этом. Пусть ты все еще наивно веришь в Бога и в то развитие сюжета, где я могу подсесть вон к той болтливой блондинке, но мне не нравится угрожать тебе так явно неприкрыто, и, кажется, я уже упоминал, как не хочу возвращаться обратно в тюрьму? Лучше уж встретиться с Амелией через час и стойко вынести все ее нападки, чтобы как можно скорее забрать гребанную флешку и рассчитаться с Джорданом. Только вот ты в мои планы совершенно не входила, как и те два копа. Не исключаю вариант с зарождающейся паранойей относительно любых людей в форме, даже медсестер, но ничего не могу с собой поделать. Лучше перестраховаться дважды прежде, чем на меня снова наденут наручники. — И я верну тебе твой телефон, — вот так без зазрения совести разбрасываюсь обещаниями, не сводя пристального взгляда с дверей, откуда вот-вот могут выйти копы, и при самом лучшем раскладе вещей мне больше не придется заставлять тебя делать то, чего тебе делать совершенно не хочется. Ты бы, наверное, с радостью, позвонила в службу спасения, решив, что я держу тебя в заложниках против твоей воли, пока мне не кажется, что я совершаю что-то противозаконное. Я не собираюсь забирать твой телефон или твои деньги, но ты видела мой пистолет, и теперь не сложно догадаться, что ты, должно быть, напугана и снова ничего не понимаешь. Думаешь, мне нравится манипулировать тобой или угрожать тебе? Открою секрет — нет, и я бы вообще предпочел не втягивать тебя во все это дерьмо, но твой дорогой Бог, который мне никогда не помогал, распорядился сегодня иначе. — Как твое имя? — мне хочется, чтобы ты немного расслабилась, когда я провожу рукой, лежащей на спинке сидения, по кончикам твоих волос скорее на автомате, чем осознанно, но не придумываю ничего лучше, чем отвлечь тебя банальными вопросами ни о чем, когда случается то, чего я так опасался — из приоткрытой двери появляются те самые копы, и мне хочется выругаться вслух; ладно, опять со мной происходит все это дерьмо и жаловаться нет смысла. У меня нет времени на раздумья, и я отдаю себе в этом отчет, впрочем, сейчас каждая секунда на счету, пока я чувствую себя перед этими двоими будто на ладони. И для меня нет лучшего варианта, чем слегка приподнять твой подбородок, чтобы ты не вздумала сопротивляться, и поцеловать так спонтанно и стремительно, что подоспевающий к нашему столику официант захотел сменить свой маршрут. Ты, наверное, очень злишься на меня, и будешь злиться через минуту, через две, и через полгода тоже будешь злиться; захочешь отвесить мне пощечину или позвать на помощь, но мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, пока я использую тебя в качестве живого щита, вынуждая тебя разве что не прижаться вплотную к спинке сидения. Потом скажешь мне, какой я мерзкий мудак, ладно? Сейчас у меня нет времени выслушивать очередную тираду на тему что ты «не такая», а я вновь позволяю себе слишком много, ведь мы знакомы не дольше семи минут. А я уже целую тебя и для верности кладу руку на твое колено, чтобы мягко, не спеша, провести ладонью по внутренней стороне твоего бедра, но уже через секунду сжимаю его своей рукой сильно и требовательно, как бы напоминая тебе, что мы оба должны следовать плану, а выкидывать глупости сейчас не место и не время. Мне все равно, если на этом месте останется синяк или твой парень начнет задаваться вопросами, случайно спутав его с засосом, ведь тогда я уже буду сидеть в самолете и показывать средний палец этим неудачникам, проходящим мимо меня и даже не посмотревшим в нашу сторону. Еще никогда в жизни я не испытывал такого удовлетворения просто наебав кого-то от всей своей широкой и хитрожопой души, но этот раунд по-прежнему остается за мной. И я бы вполне мог отстраниться от тебя и извиниться за свое поведение, но делать я этого, конечно же, не буду. Мне не за что извиняться, я поступил так, как будет лучше для меня, а если твой Бог не одобряет мои методы, то это у него проблемы, а не у меня. Лучше подожду еще немного, когда тебе надоест эта близость и то, с какой неподдельной жадностью я впиваюсь в твои губы, и ты неловко положишь ладонь на мою грудь, чтобы оттолкнуть и дать мне понять, что пора завязывать с этим спектаклем и сваливать от тебя куда подальше, пока ты не вызвала более внимательных и ответственных копов. Не знаю, почему я вполне сознательно не останавливаю себя; наверное, всему виной это желание доказать тебе, что сейчас тебя не защитит ни одна неведомая нам с тобой сила, а ты полностью и без остатка в моих руках. Мне хочется, чтобы сегодня вечером ты пришла домой, сняла свой крестик, и убрала его в верхний ящик своего шкафа. Я хочу сеять разочарование. Я хочу уронить зерно сомнения на еще не окрепшую под твоими ногами почву. Я совсем не знаю тебя, но хочу уколоть тебя этим несовершенством окружающего тебя мира, где плохих людей всегда будет в разы больше, чем хороших. Я хочу, чтобы все началось с меня, и кончилось тоже мной.

Никогда не говорите, что не сможете жить без того, кого любили. Сможете... вот только глаза станут другими, и дышать по - началу будет сложно, а порой и вовсе невозможно. Внутри все умрет и вещи, которые раньше казались такими важными, просто обесценятся. Как и чувства. Как и вовсе желание куда-то двигаться. Встречаться с другими людьми. Хоть что-то запоминать. Да. Это все еще будет жизнь. Да, вы сможете, но при этом, разве безразличие, с которым теперь будет биться сердце, можно назвать жизнью? Глаза, в которых больше уже не будет света. И голос, тихий и сухой, который сохраняет лишь оттенки вас настоящего. Сможете, но нужна ли вам самим такая жизнь, где не будет настоящей искренности и тепла, с которым вы замирали на пару лишних секунд, наслаждаясь им, а лишь после продолжали нестись по жизни. Пару минут по утрам, когда прижимали к себе любимого человека и вдыхали его запах. Как персональная доза адреналина, которая давая силы прожить целый день в одиночестве. Вы, конечно, сможете, но вся ваша жизнь будет обращена в бег по кругу, где вы и сами не пожелаете менять хоть что-то из надоедающих будней.