ОДРИ И КУРТ
“ y o u   h a v e   t h e   e y e s   o f   a   w o l f - g i r l   w h o s e   h e a r t   h a s   n e v e r   o n c e   b e e n   m o v e d .  w h e n   I   p r e s s   m y   e a r   t o   
y o u r   c h e s t ,  I   h e a r   o n l y   w i n d   a n d   e m p t i n e s s ”
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Можно же наверное как-то взять себя в руки и перестать уже злиться. Все, что я делаю, это злюсь на тебя в обед и за завтраком, а под занавес и во время своего одинокого ужина, когда Лютер с завистью кладет свою морду на журнальный столик в гостиной. Стрелки больших настенных часов приближаются к шести вечера, а звонит мне только Мэдисон, и то лишь затем, чтобы позлорадствовать. Она бросит тебя, точно бросит, если уже этого не сделала. И пусть я всегда и всем готов говорить о том, как сильно люблю свою младшую сестру, в эти минуты я ее просто ненавижу. Потому что она права. Моя младшая сестра, зазнайка и выскочка, которая любит умничать двадцать три часа в сутки, вдруг открыла мне глаза на происходящее вокруг, и впервые в жизни я ей бесконечно благодарен. Не будем брать во внимание тот раз, когда я затаскивал комод на второй этаж родительского дома и случайно потянул спину, а она нарисовалась на пороге моей квартире в обнимку со спасительной мазью, но большую часть времени Мэдисон не расположена мыслить здраво. Она будто бы живет в своем мире надуманных иллюзий, но что-то мне подсказывает, что малышка Мэд уже давно выросла. И дело вовсе не в ее увлечении парнями постарше и не в этих коротких платьях или ярком макияже, а, скорее, в чрезмерной рассудительности ее спокойного голоса на том конце телефонного провода. Надо же, теперь мне отчего-то кажется, что мы с ней поменялись ролями и это она бегает вокруг меня с подушкой безопасности, пытаясь уберечь от еще одного несправедливого столкновения с суровой реальностью. Ты ей проболталась? Иначе откуда ей вдруг стало известно о нас? Я ничего не говорил и не озвучивал вслух свои планы относительно тебя и меня, и пусть они несут чисто платонический характер, ничего не изменилось. Любопытной Мэдисон не посчастливилось застукать тебя в моей футболке или нас обоих, зажимающихся на диване, словно подростки под наскучивший фильм. Наоборот, наши с тобой отношения держат нас на расстоянии, как будто бы очевидные вещи не витают в воздухе. Мне хочется коснуться тебя, и вовсе не для того, чтобы помочь спуститься с неудобной лестницы в подъезде, да черт возьми, как будто бы я позволяю себе взять тебя за руку только для этого. Ты не избегаешь физического контакта, и это только усложняет мне задачу, когда я в кои-то веки хочу побыть хорошим парнем и сделать все правильно. Не быть тем мудаком, держащим пачку презервативов наготове, если ты соглашаешься поужинать сегодня у меня. Ужин значит ужин, а именно, вкусная простая еда, приготовленная лично мной — всего лишь очередной способ тебя впечатлить. И мне удается. Кажется, действительно удается понемногу заслужить твое доверие, хотя не пялится в это время на твой зад в узких джинсах довольно проблематично. Тебя давно бы пора объявить вне закона, иначе как ты можешь расхаживать по улицам города-героя Сан-Диего и не принадлежать при этом мне? Мы словно вместе, и в то же время нет, и я, если честно, даже не знаю, кем мы приходимся друг другу. Ты — девушка, которую я желаю, а кто я для тебя? Тот странный парень, который неплохо готовит и заставляет тебя смеяться каждые десять минут? Нет, мне вовсе не обидно осознавать, что я для тебя очень хороший не скучный собеседник, но мне хотелось бы большего. Хотелось бы пометить тебя, оставить на тебе свой след, свой запах, свое ДНК, если понадобится, чтобы все знали о том, что ты теперь моя. А моя ли? Надо же какая незадача, как раз в этот момент на горизонте появляется какой-то кретинский кретин и перетягивает одеяло на себя; он все портит. И я не понимаю, почему вдруг его компания перевесила чашу весов с интересом ко мне. Может, я действительно скучный и больше не умею развлекаться: люблю отправляться на вечернюю пробежку со своим псом или заняться чем-нибудь в студии-мастерской, чтобы занять время и руки, хотя стоит признаться, что я давно не рисовал уже ничего путного. Бонни меня скоро возненавидит, если к моменту открытия ее выставки я не представлю хотя бы три годные на продажу работы, а просила она пять, и я, видимо, в полной жопе. Казалось бы, твое появление в моей жизни должно послужить настоящим ударным толчком вдохновения, но этого не случилось. Словно бы мой канал извне взял и закрылся, уверенно повесил на шею предупреждающую табличку и окончательно перекрыл поток творческого вдохновения. Все мои желания и потребности свелись к одной тебе, но с легкой подачи Мэд я уже успел убедиться, что играю в одни ворота. Странно все это, ведь однобокие отношения я уже успел перерасти еще в университете, но за каким-то хреном позволяю тебе удерживать надо мной власть, а мы оба знаем, что я не отношусь к этой породе людей. Слишком своенравен, уперт и свободолюбив, чтобы кто-то вроде тебя сначала накормил меня несбыточной надеждой до отвала, а потом красиво помахал рукой на прощание. И, наверное, именно потому я чувствую себя таким идиотом, когда во второй раз подогреваю для тебя ужин, заказанный в тайском ресторане, в микроволновке. Ты все равно не придешь. Забыла обо мне или же выстроила эту стену молчания между нами умышленно, отдав приоритет кому-то другому. Интересно, с ним ты уже трахнулась или решила отомстить мне? Немного помучить, насладиться чувством собственного превосходства, а после наверняка сделаешь селфи с моей ахуевшей от происходящего рожей. Потрясающая холодная отстраненность от всего, я тебе даже завидую. Меня этому не учили в университете, в то время как ты могла бы преподавать мастер-классы и даже брать за это деньги. Кто-то назовет все это случайным стечением обстоятельств, а кто-то начнет поучать этим бесполезным «ты сам во всем виноват». И правда, это я во всем виноват, мне не стоило сближаться с тобой, да что там, мне вообще не стоит сближаться с людьми, это же я. Я постоянно теряюсь в параллелях этой реальности и легко теряю счет времени; я могу выпасть из жизни на несколько дней кряду, но и тут ты сумела утереть мне нос и побить все рекорды по безразличию. Сейчас со стороны может легко показаться, что я веду себя как капризная домохозяйка с недотрахом, и насчет последнего спорить я не буду, ведь не столь далеко от правды. Может, все дело именно в отсутствии физической близости, в то время как до меня то и дело доходят слухи о твоей увлеченности каким-то совершенно третьим лишним. Ладно, мы можем допустить тот вариант развития событий, где я тебя совершенно не привлекаю внешне, но по твоим поцелуям этого не скажешь. Не очень похоже, что я тебе неприятен или противен, да и мне было сложно поверить в то, что ты предпочтешь мне какого-то недалекого кретина, которого знаешь пару недель от силы. Ты же так старалась доказать мне, что ты не такая, но делаешь все для того, чтобы разубедить меня в этом. Может, ты вообще против секса до свадьбы, а он уже позвал тебя замуж? Или что? Или как? Черт возьми, как же я заебался ломать голову и теперь начинаю снова думать, что отношения это какой-то отстой, если говорить на языке моей младшей сестры. Они просто выпивают из тебя все соки и превращают в самого настоящего параноика, а мне до него, как известно, всего где-то с пару шагов осталось. Не появляюсь в АА и наверняка Джинджер думает, что я опять подсел на что-то, но нет, все дело в тебе и только в тебе. Чертова гребанная Одри Никсон творит со мной все, что захочет, и делает это без малейшего контакта, даже без элементарного звонка с утра или во время вечернего ужина. А я ведь стараюсь, я очень  стараюсь, я перебарываю себя каждый день, и если ты бы имела хоть малейшее представление о том, как тяжело мне дается роль хорошего парня в отношениях, ты бы меня поняла. Я же не создан для этого, и ты об этом прекрасно знала, но я сделал этот шаг в бездну ради тебя, чтобы просто ради интереса посмотреть, насколько меня хватит. И вот, при первых же трудностях я готов резко жать по тормозам и вернуться в свой мрачный безрадостный мир без тебя. Спасибо, наелся, и даже ужинать уже не хочу. Лютер провожает меня грустным взглядом, когда я накидываю пальто на выходе из квартиры, еще раз зачем-то перечитав то твое глупое смс, где ты просишь меня притащить твой ежедневник. Так и хотелось съязвить что-то вроде «неужели там записан номер твоего нового парня?»; действительно, не хочу, чтобы ты его потеряла. Злюсь, пока иду пешком по аллее вдоль дороги; злюсь, когда прохожу мимо незнакомого мне парня на входе, и даже тогда, когда он собирался меня остановить, но я даже не взглянул на него; злюсь, когда жду лифт и когда с нетерпением поглядываю на табло загорающихся цифр в ожидании долгожданной девятки. Злюсь, когда вижу тебя в окружении незнакомых мне людей; злюсь, когда замечаю умиротворение, усталость и некую радость на твоем лице — тебе действительно здесь нравится, but what about me? Я как аппендикс — то ли нужен, то ли нет, а удалить жалко, да. Хочется назвать тебя стервой прямо тут, при всех, и плевать, что на нас будут устремлены два десятка глаз; пусть все слышат, пусть все знают, какая ты расчетливая и хитрая сука, готовая одному парню пудрить мозги, но, тем не менее, лечь в постель с другим. Thanks for nothing, honey. https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … 6bf484.gif https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … 7f04da.gif — Твой ежедневник. И твой ужин. Мы собирались сегодня поужинать вместе, если ты помнишь, — вот так запросто, без всяких прелюдий вроде неловких зажатых приветствий, и ты оборачиваешься ко мне, явно не ожидая, что я протяну тебе не только темно-синий ежедневник, а еще и пакет с едой из того ресторанчика. Знаю, знаю, я обещал не подкрадываться к тебе, но сегодня не тот вечер, когда я собираюсь сдерживать свои обещания. Впрочем, у меня был хороший учитель и пример перед глазами. — Значит, теперь я всего лишь курьер. Забавный карьерный рост в этих отношениях, — ядовито усмехаюсь, впиваясь взглядом в четкую соблазнительную линию твоих губ, поцеловать которые хочется слишком сильно, примерно точно так же, как развернуться и уйти отсюда прямо сейчас, чтобы не дай бог не провести рядом с тобой ни минуты и не дышать одним воздухом больше, например, никогда. Да, никогда вполне сойдет. Вдруг подхвачу какую-нибудь заразу и тоже превращусь в ограниченного патологического лжеца. — Что ж, хорошего вечера, — сейчас я непринужденно пожму плечами, развернусь в сторону выхода и даже не улыбнусь на прощание. У меня нет ни малейшего желания делать вид, что все происходящее меня забавляет или похоже на занимательную игру в кошки-мышки, а внезапная потребность поругаться у всех на глазах понемногу сходит на нет. Мне казалось, что, увидя тебя, мое негодование только закипит в груди с двойной силой, но нет, этого не происходит. Одно желание — убраться отсюда, и поскорее, чтобы не видеть и не слышать тебя, не разбирать твою ложь на составляющие и не решить вдруг поверить тебе. Потому что мы оба знаем, что этого уже не случится.

ОДРИ И КУРТ
tell me about those nights you stayed awake, tell me about those days you hated me
tell me how you'd rather die alone than being stuck here with me
[float=left]http://funkyimg.com/i/2m8A5.gif http://funkyimg.com/i/2m8zU.gif[/float]Если Вам кажется, что попытаться переубедить подростка в ее вполне взрослых и наверняка очень важных предубеждениях, вещь вполне себе реальная, то я, наверное, всех разочарую. Если дело касается моей сестры, то можно начинать выбрать белый флаг уже сейчас, как будто в далеком детстве ее не учили, что врать не хорошо, но, видимо, на нее так влияет общение с тобой. Почему я вдруг так решил? Мне хочется думать о тебе как о неком раздражителе извне, пусть и облажался в первую очередь я, ну а потом уже ты, со своей этой холодной категоричностью и испепеляющим взглядом. Я ведь не сделал ничего плохого — не заставлял тебя улыбаться мне так, что желудок начинал сворачиваться в тугой узел, а дыхание предательски сбивалось, стоило тебе коснуться меня хотя бы рукавом своей легкой блузы на выходе из такси. Ты заверяла меня в том, что не замерзнешь, хотя я видел, как зябко ты пожимала плечами и грела руки, одна в другой, а мне так хотелось…Впрочем, неважно чего мне там хотелось, ты все перечеркнула. Мы оба ошиблись — ты во мне, а я в тебе и в себе еще заодно, когда этот реальный мир не просто неприятно щелкнул меня по самому кончику носа, он будто бы вытащил здоровенный такой кусок арматуры из-за пазухи и огрел им меня по голове как следует. И с чего я вдруг решил, что мы похожи? Да вовсе мы не похожи. Совсем разные, и хотим совершенно иного, только вот ты не похожа на тех вечных девственниц, которые предпочитают динамить парней веселья ради. Мне казалось, мы говорим на одном языке, но мне всего лишь только казалось и в этом моя самая большая ошибка. Типичная, людская. Обидно не сколько за себя, сколько за свою неприспособленность к жизни. Стоит перестать прятаться от уродливой правды и признаться самому себе хотя бы в том, что я заржавел. За все то время, что так любовно и не торопясь выстраивал эту прочную стену между собой и остальными людьми, ну, знаете, теми, абсолютно нормальными людьми. Без скелетов в шкафу, без нужды прятать за дежурной улыбкой самые темные истории из прошлого, о которых не принято рассказывать на первом свидании или за Рождественским столом. Мэд только недовольно хмыкнула себе под нос и демонстративно уткнулась в свой модный журнал, когда я попытался в красках рассказать ей о том, как ты чуть не впечаталась лбом в дверной косяк в коридоре — так торопилась сбежать от меня, словно бы я маньяк, пытавшийся завалить тебя на первом же свидании. А я-то, дурак, пытался найти футболку под кроватью, пока ты что-то кричала о том, что я мудак, или мне показалось? В любом случае, мы об этом уже не узнаем. «Сам виноват», — и Мэдисон набирает номер ближайшего ресторанчика тайской еды, попутно спрашивая меня, что я хочу сегодня на ужин и надо ли ей вывести Лютера на прогулку в эту субботу. Не помню, что называл тогда, то ли думал о лапше с острыми крылышками, то ли опять о тебе, но этот пробел в моей памяти не дает мне покоя. Мы словно бы что-то упустили, или во всей этой истории не хватает одного пропущенного паззла. Ты слишком красива, чтобы кривить губы в неестественной улыбке перед тем, как сказать мне о том, что я козел. Слишком красива и умна, я не учел лишь этот факт. И от этого снова хочется нервно закусить губу, прикуривая вторую сигарету за последние десять минут, будто бы где-то там, на подкорке сознания, все еще хранится воспоминание о том, как нежна твоя кожа под моей ладонью; как на выдохе ты выгибаешь спину и прижимаешься ко мне еще сильнее, сводя бедра вместе. Скажешь, я все еще придумал все это и ничего не было? Скажешь, я тебя заставил иди вынудил? Лютеру ты понравилась, а еще мне понравилось, как ты не ожидала, что я начну касаться пуговиц на твоей легкой блузе — ты оставила пальто в прихожей, и поглядывала туда сначала каждые пять минут, словно бы торопилась куда-то, но я не увидел в этом ничего подозрительного. Видимо, мне надо было бегать по улице с плакатом «давайте трахаться», чтобы кто-то вроде тебя с крайне скептическим выражением лица хотя бы посмотрел в мою сторону. Ладно, ты лучше меня хотя бы поэтому, спасибо за честность. Только мне от этого легче не стало. Ты будто бы перевернула все, чем я жил и во что верил — в точности так же, как я поступаю с Мэд, когда в очередной раз намекаю ей на то, что ее парень для нее слишком взрослый и опытный, и что ей, студентке — первокурснице лучше найти кого-нибудь по возрасту и по интересам. На что Мэд лишь все так же отворачивается и советует мне найти постоянную девушку, лишь бы заткнулся. Как будто это так просто. Мало ее найти, надо ведь сделать так, чтобы она не сбежала ни через дверь, ни через окно, и со мной, признаться, такое случилось впервые. В следующий раз, когда я найду кого-то вроде тебя, ну знаешь, слишком красивую и слишком умную, обязательно сначала свяжу, а уж потом начну рассказывать тебе о том, как интересно возиться со всем этим старым хламом, что порой приносят мне в студию. Как то даже старое кресло приволокли и я понятия не имею, зачем взялся за этот заказ. Наверное, сгодилось бы что угодно, лишь бы не перегружать голову. Отличный вариант «не думать» и он начинает нравиться мне все больше и больше. Стоит докурить, как приятный дым в сознании рассеивается и я вижу перед собой лишь толпу снующих туда-сюда студентов, мешающих мне затянуться в последний раз, хотя я же все равно собирался бросать и эту дурную привычку. Ладно, сделаем скидку на легкую нервозность, а, может, это что-то в воздухе витает. Приходится сделать шаг назад и пропустить пару девчонок, улыбающихся мне по пути, и затушить сигарету. Я могу прятаться тут вечно, но от этого же все равно ничего не изменится, и я могу только лишь надеяться, что не столкнусь нос к носу со своим бывшим куратором по дипломному проекту или кем-нибудь не менее любопытным, желающим выяснить, почему мой отец вдруг перестал преподавать и ударился в написание научной литературы для лоботрясов. Как будто это их дело. Проще остаться незамеченным и затеряться в толпе, выискивая глазами Мэдисон и ее рыжеволосую макушку, и спорить с тем, что рыжий — хит сезона, тоже, кстати, бесполезно. И все бы ничего, если бы в кучке студентов всех возрастов я не увидел тебя, слишком сосредоточенную и занятую, чтобы заметить меня. На минуту захотелось остановиться и пихнуть обе руки в карманы легкого пальто, поражаясь очередной издевке судьбы, но нет, не в этот раз. Другой я непременно бы сделал вид, что не заметил тебя, ведь ты же ни чем не отличаешься от всех этих ничего не значащих для меня людей (на самом деле нет), а если бы вдруг ты повернула голову в мою сторону, другой я сделал бы вид, что мы и вовсе не знакомы. Только ты стащила мой жетон, чтобы насолить мне, знаю, что ты сделала это умышленно, и теперь я вдвойне разочарован. Достаточно было просто послать меня, я прекрасно знаю о смысле значения слова «нет», и мне не надо повторять дважды. Ты меня не хочешь, хорошо, я смирюсь с этим и найду себе кого-нибудь другого, но зачем красть из моего дома важные для меня вещи — все еще не понимаю. Я был о тебе лучшего мнения, а теперь оно растворилось в воздухе. Нечестно и подло — и в этом вся ты? Это я должен знать о тебе? Не нужно позволять злости брать верх, но я не могу ничего с собой поделать, когда неосознанно делаю шаг в твою сторону, затем второй, уже более уверенный и осмысленный, будто бы на самом деле отдаю себе отчет в своих действиях. Не думаю, просто знаю, что не могу спустить все на тормозах и слишком хочу вернуть себе свой жетон, все же ты не знаешь, чего мне стоило его получить. И сейчас мне даже не столь важно, что ты не глупа и легко сможешь сложить в голове два и два, и получить общим знаменателем мое прошлое, которым я не горжусь, и не хотел, чтобы ты об этом узнала. Сейчас мне все равно. Сейчас я иду напролом и толкаю плечом какого-то мальчишку, даже извиниться забыл, спишу все это на твою ауру хамства. Заразился. Воздушно-капельным. — Не знал, что ты еще и воровка, — почти не слышно тебе на ухо, все еще не желая, чтобы нас услышали посторонние, они-то наверняка о тебе лучшего мнения, чем я сейчас, так зачем же их расстраивать. — Не хочешь мне ничего вернуть? Например, тот жетон, который ты стащила из моей квартиры, — усмехаюсь, поражаясь своей глупости и наивности, ведь поначалу я даже ругался на Лютера, думая, что эта псина случайно проглотила мелкую вещицу и даже не заметила, а я ходил по своей квартире и психовал. И только потом до меня дошло, что с твоим появлением все перевернулось с ног на голову, странное совпадение, не находишь? По твоему меняющемуся взгляду я легко могу заметить, что ты никак не ожидала меня здесь увидеть, и уж тем более не планировала когда-либо еще заговорить со мной, но случился сегодняшний день, и, думаю, мы оба можем попрощаться с нашими планами вычеркнуть друг друга из собственных жизней.  — И не смотри на меня так, словно бы я выслеживал тебя всю последнюю неделю. Я здесь из-за Мэдисон, а не из-за тебя, — на тот случай, чтобы ты внезапно не начала подпитывать свое эго несуществующими догадками, а то мало ли. Вдруг тебе покажется, что я начну раздевать тебя прямо тут (хотя никто не мешает делать мне это хотя бы взглядом) или записался в маньяки-преследователи. Не льсти себе, Одри, я прекрасно проживу и без тебя, только верни мне то, что принадлежит мне по праву, и разойдемся. Не обязательно мирно, вернее сказать, мирно и не получится, чтобы не пролить ничью кровь во взаимных обидах и упреках, и, признаться, я не стану даже и пытаться выбрать из этой негласной борьбы победителем или побежденным.

ОДРИ И КУРТ
s c r e a m  when the  f i r e  burns me, when it's hard to  b r e a k  free
when i feel like i'm standing on the edge of it all this time
x  x  x  x  x  x  x  x  x  х  х
Я не хотел тебя напугать, а теперь начинаю думать, что стоило бы. Хочешь сказать, испугалась? Как тогда, в моей квартире? И все, что я делаю, это пугаю тебя? Серьезно? Такой страшный и наглый Курт, прячьте своих дочерей, у него где-то лицензия первоклассного маньяка завалялась. Не ее ли ты увидела у меня под кроватью, пока искала свои туфли? Ты хорошая — я плохой, мы уже это выяснили, но было бы здорово как-то перескочить через эту стадию, где ты хочешь высказать мне не только пару ласковых, но еще и за все хорошее и плохое в твоей жизни тоже поблагодарить. Ладно, я готов признать, что я был неправ, возможно, поторопился, а ты делаешь вид, что ты не такая. Не легкодоступная девушка, каких я раньше цеплял в барах, иногда спорил с лучшим другом, а иногда и просто от скуки, чтобы занять себя на вечер. Но к чему весь этот цирк с долгими ухаживаниями, километрами смс перед сном, ящиками твоих любимых и не любимых цветов, а кофе мы с тобой уже пили. Там, где я мысленно ставлю галочку, в твоем списке все еще прочерк, а сейчас ты и вовсе стерла оттуда мое имя ластиком. Ну же, я угадал? Исключен за провал, за мелкую оплошность, за то, что облажался и поторопил события. Хочешь отрицать — отрицай ради Бога, но мы бы все равно встретились в горизонтальной плоскости моей кровати, и тут я могу поспорить ни на одну сотню баксов. Просто я решил быть с тобой честным, да и с собой тоже, вовсе не ожидая, что моя честность воспримется тобой как-то иначе. Сейчас я вижу тебя в твоей родной «среде» и то, как искренне и громко ты выругалась, стоило мне появиться где-то поблизости — я нахожу все это очаровательным даже в эту минуту, пока все еще злюсь на тебя то, что ты решила отомстить мне таким изощренным способом. Взять и стащить мой жетон, будто бы не знала, зачем он мне нужен. Нет, конечно, я не помчусь скупать выпивку во всех близлежащих супермаркетах и не встану в очередь за крэком к барыге с угла, но эта вещица придавала мне уверенности. Не знаю, может, это и звучит глупо (для тебя наверняка), но в моей жизни символика имеет большое значение. Мне нравится проснуться и утра и найти свой жетон на рядом с телефоном, а не в верхнем ящике комода; нравится увидеть любимую красную чашку на своем законном месте; нравится гулять в девять часов с Лютером по одной и той же аллее в парке; нравится заказывать не особо отвратительный латте в кофейне через улицу от университета, где в тот самый злосчастный день мне и посчастливилось набраться смелости, чтобы заговорить с тобой не о Мэд. А это было сложно. Ты только посмотри на себя, я думал, у тебя уже есть парень, жених, и наверняка какой-нибудь миллионер, второй Билл Гейтс и Марк Цукерберг в одном лице, куда мне до него. И все же по твоему взгляду я понял, что интересен тебе. Не просто как старший назойливый брат твоей приятельницы — ты словно бы смотрела на меня, и видела во мне меня. Настоящего. Без прикрас, надежд и иллюзий. Может, отчасти и это придало мне уверенности, когда я осмелился развернуть тебя к себе и настойчиво, бескомпромиссно, поцеловать тебя, ожидая какого-либо продолжения, ну а потом уже было поздно оправдываться. Хотя можно было попытаться возразить тебе, что брюки расстегивать я начал просто так и вовсе не собирался забраться тебе в трусы. Ей богу, даже не думал. Однако, глядя на меня, ты мне поверишь? Нет. Уже не поверишь. Не стоило мне обольщаться, не стоило ловить себя на мысли, что девушка, видящая тебя насквозь, непременно прочитает твои мысли на расстоянии и только поможет тебе избавиться от ремня на брюках. А теперь эта самая девушка меня ненавидит. Паршивый итог, премерзкий гребанный итог. Даже хуже, чем просто стоять вот так и выслушивать весь этот поток сарказма в свой адрес — не веришь, что здесь я исключительно из-за Мэд, а еще все еще злишься на меня, как будто бы мне одному было с тобой хорошо. Тебе-то, конечно, все это было ужасно неприятно, ты отворачивалась и зажмуривалась каждый раз, когда я торопился опять поцеловать тебя. Ну как, припоминаешь? Потому что я — нет. Между нами не было ничего похожего на это, а вся твоя напускная холодность растворилась, или же мне просто хочется думать, что я успел приложить ко всему этому руку. Даже две, если быть совсем точным, и они очень удачно легли на твои бедра в тот день, прижимая к себе еще сильнее и крепче. Зачем выдавать себя за ту, кем не являешься, Одри? Мне кажется, я знаю чего ты хочешь, но ты так глубоко увязла в своей собственной морали, в этих глупых принципах, и попросту не позволяешь мне пробиться через всю эту ледяную броню. А оно мне вообще, собственно, надо? Не могу дать однозначный ответ на этот вопрос, но отчего-то терпеливо принимаю одну колкость за другой, и даже начинаю понимать, что уже не хочу заехать пообедать где-нибудь. Спасибо, наелся. — Что ты хочешь от меня услышать? — внезапно серьезен и не хочу в этом участвовать. Забавно, но вся твоя привлекательность испаряется, стоит тебе открыть рот и гадко прищуриться, чтобы после смерить меня взглядом недостойного даже и стоять рядом с тобой. — Что мне жаль? Что сожалею? But I’m not, — and that’s true. Я бы повторил все «от» и «до», не утопая перед тобой в горьком раскаянии ни тогда, ни сейчас, ни когда-нибудь потом, если нам все же не повезет столкнуться опять нос к носу. — Мне не жаль, что я хотел тебя трахнуть, — на этот раз с вызовом, чтобы позлить тебя еще больше, испытывая твое терпение на прочность и попутно забирая из твоих рук тот список, в который с такой надеждой ты вцепилась. Не отводи взгляд и смотри на меня, если я с тобой разговариваю, а если нет, то можешь хоть таблицу умножения наизусть повторить. Так-то лучше? Теперь между нами стало чуть больше откровенности и ненависти? Не знаю что насчет тебя, а я не могу на тебя злиться за весь этот показушный спектакль, пока ты так уверенно строишь из себя хорошую девочку, и, что хуже, веришь во весь этот бред. Кто тебе сказал, что ты не такая? Может, ты просто чего-то о себе не знаешь. Может, я появился в твоей жизни не просто так. Может, я хочу показать тебе, какой плохой ты можешь быть, если захочешь этого. А ты испугалась. Струсила и сбежала, когда вдруг в твоей жизни появилась перспектива сделать что-то ужасно неправильное и такое же ужасно приятное, как будто на следующий день тебе отрубят за это руку or something. Иногда делать неправильные вещи и есть самая правильная вещь в жизни, и в этом я успел убедиться на собственном опыте. — Я скажу все, что ты хочешь, если тебе станет легче. В этом все дело? Тебе нужны серьезные отношения и сорок свиданий? Так я люблю серьезные отношения, я просто обожаю серьезные отношения, — энтузиазма во мне хоть отбавляй, но я очень сомневаюсь в том, что тебе пять и ты не сможешь отличить быль от яви, а очередную сказку от нелицеприятной правды. Издеваюсь. Не хочу ударить в грязь лицом, раз уж мы тут соревнуемся, и даже не скрываю нахальной улыбки, пока шестеренки в твоем мозгу крутятся с удвоенной силой. Знаю, ты очень хочешь отомстить мне, а я все равно хочу тебя поцеловать, и ничего не могу с собой поделать. Рад бы злиться на тебя хоть целую вечность и пару световых лет впридачу, рад бы забрать хоть половину твоей ненависти, но, видимо, терпения мне не занимать и поблагодарим за это Мэдисон. Научился. Научили. [float=right]http://funkyimg.com/i/2nqHX.gif http://funkyimg.com/i/2nqJu.gif[/float] — Знаешь, ты не единственная девушка, готовая…Ну, ты понимаешь, — на этот раз пришла моя очередь кинуть на тебя многозначительный оценивающий взгляд, как бы говорящий, что я и без секса конкретно с тобой могу заполучить молодую и привлекательную. И что-то еще плюсом. А почему нет? Я всегда мог получить что-то еще помимо хорошего секса, но осознанно отказывался от этой возможности, да что там, от самой мысли об этом открещивался, расставляя четкие и прочные границы, ведь не могу дать ничего взамен. Тебе бы стоит уже понять, что мир не крутится вокруг тебя — в этом городе, да даже на этой улице полно девиц, готовых потенциально занять твое место, и, может, они не будут смеяться над моими шутками так громко и искренне, но уж точно не начнут прихватывать с собой сувениры. Не думал, что ты одна из таких девчонок, спасибо, что моего пса в качестве моральной компенсации не прихватила, и, наверное, это единственная причина, из-за которой я все еще позволяю себе злиться на тебя самую малость. Бог с ним, с этим сексом, переживу, но посягать на мои личные вещи, притом парируя этим неуместным «заслужил» просто низко. Низко даже для тебя. — Заслужил, значит, — смотрю тебе прямо в глаза, и даже улыбаюсь, хотя на самом деле хочу свернуть тебе шею голыми руками уже через секунду, но ты никогда не догадаешься об этом. Обидное абсурдное заявление, и пусть я сейчас совершенно не похож на убийцу, я нахожу в себе силы простить тебя. В конце концов, что с тебя взять? Всего лишь взбалмошная девчонка, которая плевать на всех хотела, кроме себя, и теперь я начинаю сомневаться, что ты не выбросила мой импровизированный талисман в первую же урну. Он ведь все еще у тебя? — У тебя есть двадцать минут? Не переживай, я не изнасилую тебя за первым же поворотом, но ты можешь сделать предупредительный звонок в полицию, если хочешь, — не придумываю ничего лучше, чем вернуть тебе чертов список и поднять обе ладони вверх, давая понять, что больше не прикоснусь к тебе ни по твоей воле, ни по своей собственной, тем более ты ясно дала понять, что сорок свиданий еще не прошли. — Я хочу показать тебе одно место, это здесь, недалеко, — готов поспорить, сейчас ты очень удивилась. Никак не ожидала, что мне вдруг надоест перепираться с тобой из-за ерунды и я решу сменить гнев на милость. Уже можно начинать принимать ставки? — Да ладно тебе, прогуляемся, — выкрикиваю на ходу, спиной направляясь к двери, и отчего-то пребывая в уверенности, что любопытство перекроет твой инстинкт самосохранения именно в эту минуту, когда я чуть ли не сталкиваюсь с каким-то парнишкой у выхода. Если ты считаешь, что я «заслужил» свой жетон, то я не буду тебя в этом разубеждать. Не буду ничего доказывать, а просто покажу тебе, где провожу большую часть своего свободного времени, когда его попросту не остается на те самые пресловутые сорок свиданий. Хочешь познакомиться с Кэрол, которая когда-то продала свою двухлетнюю дочь за дозу, а теперь до сих пор борется за свои права со службой опеки? А с Кевином, который чуть не прирезал свою девушку кухонным ножом во время прихода? Я уверен, они понравятся тебе, практически так же, как когда-то понравился и я, пока ты считала меня абсолютно нормальным парнем. Что ж, теперь правила изменились. И если ты считаешь, что я — самая главная ошибка в твоей жизни, добро пожаловать в мир моих. Мы будем очень доброжелательны и гостеприимны.

ОДРИ И КУРТ
d e a r e s t   e n e m y ,  i   f e a r   t h a t   y o u   h a v e   j u s t   l o s t   m e
along the way somewhere between the fake smiles and your free drinks
p l e a s e   d o n ' t   s m o t h e r   m e  i swear that i need some room to breathe
w h a t   w i t h   y o u   a l l   u p ,  d o w n ,   a n d   o v e r   m e,   i t ' s   c o n t a g i o u s ,  s o   c a t c h   i t
t h i s   l o v e   is   d i r t i e r   t h a n   y o u   t h i n k
x  x  x  x  x  x  x  x  x  х  х

Странно, но рядом с тобой все мое желание анализировать происходящее двадцать четыре часа в сутки сходит на нет. Хочется быть несерьезным или говорить глупости, совершенно не волнуясь о том, что ты можешь обо мне подумать. Мысленно беру тебя «на слабо» неуместной откровенностью или очередной дерзкой шуткой или же замечанием в твой адрес, будто бы желая посмотреть насколько тебя хватит. Уверен, что где-то существует тот самый предел, который тебе не захочется переступать вопреки даже собственному любопытству. Ты же за этим поднялась ко мне, а не только из-за желания поиграть с моей собакой, правда же? Было что-то еще помимо этого и крайне глупо это отрицать, я же знаю, я чувствую, что тебя не отпускает. Ты можешь забрать документы из университета или переехать в другой штат, но если я однажды позвоню тебе среди ночи и спрошу, к чему снятся хомяки, ты обязательно улыбнешься. Улыбнешься ведь? Ну ладно, скажи что да, кто угодно бы улыбнулся или бросил трубку, про это тоже не следует забывать. Но пределы и грани это так скучно, это точно не для нас с тобой, а для каких-нибудь других Одри и Курта, которые уж точно не умеют развлекаться, а общие друзья называют их редкостными занудами. И пусть среди этих людей моя сестра кричала бы громче всех, что высшую степень занудства и снобизма нужно вручить именно мне на центральном телеканале (а лучше прямо в новостях), она бы искренне удивилась, увидев меня рядом с тобой совсем другим. Из нас двоих больше ты походишь на вредную зануду, пока я уговариваю тебя согласиться поехать со мной в Вегас на выходные, and watch out, я собираюсь озвучить эти мысли вслух. Или нет, я еще не решил, да и ты пока все еще не заслужила. Знаешь, тебе больше идет непринужденная улыбка, хотя я ничего не имею против твоего нахмуренного личика, не сулящего мне ничего хорошего. И пусть ты сразу же становишься похожа на редкостную стерву, меня это тоже не отпугивает. Ты слишком красива, и, кажется, даже сама не подозреваешь насколько, если разгуливаешь по улице средь бела дня без пары бравых охранников. Если бы я мог, давно бы украл тебя, только тогда вся наша маленькая импровизированная игра не будет иметь решительного никакого смысла. Мы уже успели разделить роли — ты сопротивляешься, я раздражаю тебя своей настойчивостью, а вычислить победителя нам так и не удается. И я бы мог поступить по совести, вручив пальму первенства тебе, но, боюсь, что и ты сама заскучаешь при таком раскладе. Я не волнуюсь о том, что перестану тебя интересовать точно так же, как не боюсь перебегать дорогу в неположенном месте, чтобы потом непременно выругаться вслух и назвать себя адреналиновым наркоманом. Мне не обязательно гонять на байке среди ночи по прямой на трассе или задолжать кучу денег местной мафии, чтобы ощутить это приятное покалывание под кожей и его разливающееся по венам тепло. Не стоит путать, здесь нет ничего общего с элементарным желанием поскорее ширнуться и сбежать от реальности, скорее, наоборот. За ту реальность, где я вижу тебя, где могу заговорить с тобой или коснуться рукой, за эту реальность я готов отчаянно цепляться и эгоистично хочу сохранять трезвость ума, чтобы запомнить каждый твой взгляд, не упустить случайно брошенную мне фразу и как можно четче запомнить, как ты заправляешь прядь волос за ухо. Все это кажется одновременно таким реальным, доступным, и в то же время совсем нет. С чего я вдруг решил, что девушка вроде тебя захочет днями напролет валяться на моем диване, лениво проводя рукой по шерсти Лютора, заказывать пиццу и сбегать от проблем? У тебя наверняка есть дела поважнее, а завтра ты отправишься в Африку спасать бедных обделенных любовью детишек. Но раз уж ты решила начать с обделенных, то можешь начать с меня, это тебе уж точно в карму засчитается, да и мне приятно будет. Только вот сдается мне, что мое «приятно» в твои сегодняшние планы не входит. Язвишь. Насмехаешься. Даже не хочется продолжать этот обмен взаимными оскорблениями, хотя соревноваться с тобой мне нравится. Ты считаешь меня легкомысленным и готовым трахнуть любую девчонку, это же Курт и его волшебный член, действительно, но ты забываешь об одном. Они все не ты. Нет в них твоей искры, да даже твоего презрительного взгляда, благодаря которому я вовсе не жалею, что не успел перехватить Мэдисон до того, как она в очередной раз заврется. Подумаю об этом когда-нибудь потом, когда мне надоест доводить тебя до предела, чтобы потом вновь отдалиться. Все эти горячо — холодно распаляют мое желание как можно скорее увести тебя отсюда или же вовсе опять остаться с тобой наедине, но я знаю, что в следующий раз ты будешь аккуратна. Уже ни за что не поверишь мне, а справки от врача у меня по прежнему нет, так что придется полагаться на мое благородное честное слово. Да ладно тебе, ты же даже не дала мне и малейшего шанса исправиться или проявить себя, у меня не было стимула стараться быть для тебя лучше, чем я есть на самом деле. Просто я такой. И не нравлюсь тебя именно потому, что не хочу притворяться кем-то другим. — А тебя ко мне так и тянет, — не скрываю довольную улыбку, когда ты, наконец, догоняешь меня и не сбавляешь своего уверенного шага. Я знал, что ты поспешишь за мной следом, когда покидал стены университета, и мне ни на секунду не пришло в голову, что ты можешь послать меня ко всем чертям. Захотела бы — не смогла, я ведь уже где-то там, словно нестерпимый зуд на подкорке твоего мозга, а бороться со своим любопытством у тебя так себе выходит. — Холли это та симпатичная блондинка? Она ничего. Но и ты тоже, — раздражаю тебя еще больше и готовлюсь к легкому толчку локтем куда-нибудь прямо в бок, и я бы даже позволил тебе сделать это, вполне заслуженно ведь. — Тебе понравится, а если нет, ты всегда сможешь уйти, — пока я ощущаю это превосходство над тобой и ты достаточно заинтригована, чтобы свернуть за угол у витрины кондитерской, мне хочется еле заметно ухмыльнуться, пытаясь предугадать твою реакцию. Я без малейшего понятия о том, как ты отреагируешь на мой достаточно смелый поступок, ведь я не приводил в группу ни Мэдисон, ни даже Бренду, старательно избегая негласного позора в их глазах, а перед тобой мне словно бы уже нечего терять. Обвиняешь меня в неискренности своих намерений, а мне так хочется пихнуть тебе ту самую нелицеприятную правду обо мне прямо перед носом и победно развести руки в стороны. Смотри, я сделаю это для тебя. — Неудобная обувь? — не сразу замечаю, что ты схватилась за мою руку и даже не придаю этому никакого значения, по инерции подхватывая тебя и спасая от неловкого падения на асфальт, а уже после довольно улыбаюсь, не желая отпускать твою ладонь. Надо же, а мне понравилось. Этот тактильный контакт длился не дольше полминуты, но отчего-то стал ярче тех развязных поцелуев в моей квартире. Клянусь, если бы ты не поспешила вернуть себе руку и запихнуть ее в карман с таким лицом, словно бы я отберу ее у тебя обратно, я бы оставил все как есть. — Почти пришли, — вовремя вспоминаю о том, что пялюсь на тебя слишком долго, но иногда все же следует не забывать моргать хотя бы через раз, но все желание острить и обижать тебя очередной шуткой так же улетучилось, стоило тебе меня коснуться. Такое чувство, что все это время я злился на тебя только потому, что этого не происходило, и ты меньше всего хотела бы, чтобы я касался тебя вновь, а мне так этого не хватало. — Значит, сегодня я все еще могу делать все, о чем не собираюсь пожалеть завтра? — неслышно спрашиваю тебя, толкая от себя дверь крупного непримечательного здания на соседней улице, как и обещал. Откуда ты знаешь, что все это не хитроумная ловушка? Вдруг я собираюсь повернуться к тебе и, мягко обхватив твою талию одной рукой, прижму тебя прямо к этой стене, и тогда сопротивляться ты уже не захочешь. И мне будет глубоко безразлично, если нас сможет застукать вездесущая Джой, но я не подержал тебе дверь, а мой отец наверняка бы заметил, что это не по джентльменски. Ты же не моя девушка, и я, вроде как, не обязан рассыпаться перед тобой в любезностях, пусть ты и та самая девушка, что все еще до жути мне симпатична. Когда не открываешь рот, разумеется. А мы можем договориться, ты не находишь? Тебе вовсе не обязательно разговаривать со мной, а все остальное я и сам могу сделать, не привыкать. — Кофе здесь отвратительный, а пончики наверняка вчерашние. Я куплю тебе получше, — не знаю, зачем преподношу тебе столь ценную информацию, невольно притормозив перед нужной дверью, будто бы все еще не верю в то, что ты здесь и не передумала. Не передумаешь и сейчас, не развернешься на каблуках и не бросишь этот уничтожительный взгляд на прощание. Этого не происходит, зато я уверенно могу повернуть ручку двери, неосознанно ища твою ладонь и сплетаясь пальцами совсем по взрослому, а не как в тот раз, когда я сгодился лишь для того, чтобы твое прекрасное лицо не повстречалось с асфальтом. Вот это была бы потеря потерь. Буду считать, что спас человечество. — Не передумала? — здесь светло и пахнет быстрорастворимым кофе вперемешку с чужим отчаянием, но сейчас оно не имеет к нам никакого отношения. Мне хочется остаться незамеченным, поэтому я не спеша тяну тебя за собой следом, не сводя взгляда со всех этих людей, усевшихся в кружок и похожих на секту в твоих глазах, должно быть. Джой, сидящая во главе этой вакханалии уставилась на меня, но тут же обратилась к Скотту, когда я махнул ей свободной рукой, все еще надеясь, что меня не выгонят отсюда за то, что я привел «свидетеля». Нас уже ждут четыре стула, расставленные у дальней стены слишком близко к друг другу — сегодня сюда пришло гораздо меньше желающих, чем в мой излюбленный четверг, и я даже вижу пару новых лиц, о чем потом обязательно расспрошу Джой, но только не сейчас, когда стараюсь как можно тише опуститься на неудобный стул, все еще не позволяя себе отпустить твою руку. Как будто ты собираешься натворить глупостей или начать разбивать окна, ну в самом деле. Но нет, ты послушно садишься рядом и все еще ничего не понимаешь, даже успела забыть про мою ладонь в своей руке, а мне так нравится наблюдать за этим твоим растерянным взглядом. Ты выглядишь удивленной и еще более растерянной, чем пять секунд назад, и я готов поспорить, что тебе ни разу в жизни не доводилось коротать свои одинокие часы в этих стенах. — Это Стефани и она никогда не затыкается, — тихо шепчу на ухо, чуть склонившись к тебе настолько близко, что могу почувствовать запах твоего шампуня и духов, попутно разжимая ладонь и позволяя своей руке вполне удобно разместиться позади тебя на спинке твоего стула. — Но через десять минут ей придется, потому что обычно в это время она отвозит своего сына к сестре до вечера, — теперь ты знаешь. А если пока еще не успела сложить в уме дважды два, то наверняка догадываешься, что я здесь не просто редкий гость или охотник до бесплатных вчерашних пончиков. В любом случае, мне плевать — думай что хочешь.

ОДРИ И КУРТ
two thoughts, equally as terrifying :  w h a t   i f   i   s e e   y o u   a g a i n  ?  w h a t   i f   i   d  o n ' t  ?
Хрупкая иллюзия моего скотства рушится на глазах, когда ты переступаешь эту черту и переходишь в разряд «личное». Не знаю, пожалею ли я об этом завтра или в следующий понедельник, когда ты опять мне не позвонишь и пропадешь с горизонта, но точно знаю, что не жалею об этом сейчас, в данную минуту. Мне нечего скрывать — ни своего прошлого, ни своих намерений. Хочешь честности, так получай. Ты умненькая и сложишь в уме два и два примерно секунд через тридцать, а меня это даже не пугает, хотя когда-то сама мысль об этом заставляла пальцы рук предательски похолодеть. Спросишь, с чего вдруг такие перемены? Нет-нет, вовсе не для того, чтобы моя следующая попытка затащить тебя в постель увенчалась триумфальным успехом и парочкой оргазмов, просто я перестал стараться быть лучше, чем есть на самом деле. Да, я такой — иррациональный, нестабильный, противоречащий себе во всем; да, я не могу гордиться тем, что прочно сидел на игле и выучил всех присутствующих в этой комнате по именам; да, я боюсь снова завести серьезные отношения, ну потому что вдруг ты возьмешь и умрешь. Сейчас я могу спокойно говорить на эту тему, но когда-то мне хотелось удавиться вслед за Амандой, чтобы больше не мучиться вообще никогда. А потом я просто перестал воспринимать жизнь как череду бесконечных неудач и мук, и, знаешь, это чертовски приятно. Жить легко и не оглядываться назад — ты пробовала? Готов поспорить на сотню баксов, что нет, только посмотри на свое сосредоточенное лицо и эту очаровательную складку на лбу, когда ты хмуришься. Мы знакомы не так давно, а я выучил твою мимику наизусть, вдоль и поперек, и с точность до девяноста девяти процентов могу сказать, когда ты довольно безобидно злишься, а когда хочешь врезать мне по роже. Сейчас уже меньше, чем сорок минут назад, когда я вновь продемонстрировал чудеса наглости и остался при этом цел и невредим. Наберись уже смелости и признай, что тебя рядом со мной держит что-то большее. Что-то большее, чем природное любопытство; ты словно дикий перепуганный до чертиков щенок, у которого вторые сутки урчит в животе, но, тем не менее, с недоверием обнюхиваешь мою руку, протягивающую тебе кусок мяса. Я должен быть аккуратнее и внимательнее, и не действовать, как всегда, по привычке и с размахом, но спугнуть тебя в эту минуту я боюсь меньше всего. Ты здесь, со мной, и я держал твою руку в своей секунду назад — я знаю, о чем говорю. Только не чувствую и малейшего облегчения после сказанных тобой слов. Мысленно ставлю себе галочку за удачный ход и не более, разве что позволяю себе криво ухмыльнуться, запоздало осознавая, что же натворил. Открыл дверь туда, куда закрыть ее попросту не получится, ну а ты, кажется, говоришь от сердца, поэтому я нисколько не возражаю, когда ты предлагаешь убраться отсюда. [float=right]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/02/2015168b5b63733fbfdd98b7ec0862aa.gif
i   a m   t h e   s u m   o f   t h e   s o r r o w s   i   h a v e   s u r v i v e d[/float] И разговаривать совершенно не хочется; надо бы поблагодарить тебя из вежливости, но слова будто потерялись по дороге, а язык предательски прилип к небу. Знаменательный момент: никогда не умолкающий Курт Закари Кэллахан вдруг притих на выходе из наркологического центра, пропуская вперед девушку, которую ему не удалось когда-то поиметь. Видите, сколько здесь абсурда на квадратный миллиметр? Это риторический вопрос если что, на него не надо отвечать, потому что ответ уже приготовлен мной заранее. Жаль, что ко всему нельзя подготовиться с такой же уверенностью и легкостью. — Наверное, не стоило вываливать на тебя это вот так, — и невооруженным глазом заметно, что ты немного, мягко говоря, в шоке, и я даже не знаю, взбредет ли тебе в голову кидаться новыми обвинениями в мой адрес, пока ты тяжело и прерывисто дышишь вместе со мной на свежем воздухе. Теперь у меня есть немного времени, чтобы заметить, как обеденное солнце скрылось за тучами, а в воздухе начинает пахнуть зарождающимся дождем, впрочем, совершенно ничего удивительного для этого времени года. Ну, давай, скажи еще что-нибудь помимо твоего «здорово, что тебе удалось оставить все это дерьмо позади», пока я не начал подводить прогноз погоды за неделю. Но ты удивляешь меня чем-то получше; чем-то вроде этих внезапных скомканных объятий, когда мне показалось, что даже вон то желтое такси стало ехать медленнее. Зачем ты это сделала? Сначала не разрешаешь мне прикасаться к тебе или даже дышать в твою сторону, но сейчас обнимаешь меня так крепко, что мне начинает казаться, будто бы вся твоя броня рушится по кирпичику один за другим. Ты просто не можешь так со мной поступать, не можешь играть со мной, как с каким-нибудь мальчишкой из твоего университета. Не знаю, почему это злит меня и одновременно с тем хочется обнять тебя в ответ, от чего я стараюсь все же воздержаться. Нам это ни к чему, правда же, вдруг я опять начну снимать с тебя одежду, а Холли уже успела позвонить копам. Неловко получится. Ты опять действуешь на меня как-то гипнотически, заставляя этому зарождающему жару вновь разливаться по телу от твоих объятий. Наверное, я должен расценивать этот поступок как очень милый и трогательный, и уж точно не должен думать о сексе с тобой прямо в эту самую минуту, которого у меня точно не будет ни через час, ни сегодня, но вообще в пределах этой вселенной. Как только я позволяю своим ладоням замереть в воздухе в трех миллиметрах от твоей поясницы, мои руки опускаются сами собой, а желание сделать уверенный шаг назад еще никогда не было так велико. Ты либо умышленно дразнишь меня, либо проверяешь на прочность, либо это еще один изощренный способ надо мной поиздеваться. Никак не могу решить, стоит мне думать о тебе, как об очень хорошем человеке, либо же наоборот. Совершаешь какие-то абсолютно нелогичные поступки, и не скажу, что этот не понравился мне совсем. Скорее, поставил меня в очередной тупик. Хотя возвращение блудного жетона тоже ничего, и я пытаюсь как можно скорее спрятать его в кармане легкого пальто, по прежнему делая вид, что ничего такого необычного сейчас не произошло. Просто двое не друзей решили ни о чем не жалеть сегодня. — Я не употребляю уже давно, если тебя интересует этот вопрос. Ошибки молодости, — все еще не знаю, зачем говорю об этом вслух или зачем говорю об этом тебе, нервно улыбаясь и оглядываясь по сторонам, желая убраться отсюда как можно скорее, и вовсе не потому, что мне вдруг стало стыдно перед тобой. Нет, ни капли. Ты хотела узнать меня получше и я устроил тебе настоящую экскурсию по кошмарам своей жизни, правда, это всего лишь один из них. И мне неважно, если прямо сейчас ты скоропостижно попрощаешься со мной и больше никогда не заговоришь, а при встрече лишь кротко кивнешь в знак приветствия вместо этого радушного объятия, как и пару минут назад. Даже если ты меня больше никогда не обнимешь, я не подумаю однажды, что хотел бы повернуть время вспять и продолжить терроризировать тебя своими саркастичными ремарками и подколами. Я как тот школьник, которому больше не хочется ставить тебе подножки в коридорах или дергать за косички; теперь мне хочется просто быть рядом с тобой, даже сейчас, когда моя привычная зона комфорта пошатнулась. — Обычно я не вожу сюда девушек на второе свидание, — приходит тот самый момент, когда желание снять повисшее напряжение между нами становится физически необходимо, когда я будто бы невзначай бросаю еще одну ни к чему не обязывающую фразу и спускаюсь вниз по ступеням на серый асфальт. Делаю вид, что меня больше заботят носы своих ботинок, нежели то, что ты сейчас скажешь. — Но раз уж сегодня мы ни о чем не жалеем, — мне нравится вот так побить тебя твоим же оружием, отплатить той же монетой, и чувствую я себя при этом прекрасно. Словно бы отошел от долгого сна, длиною лет в пять или десять, а вся моя привычная реальная жизнь осталась где-то по ту сторона мутного стекла. Мэд и ее постоянные склоки с отцом, моя потребность отвлекаться на работу, или даже тот факт, что через час мне нужно будет вывести Лютора на прогулку. Череда однообразных событий вдруг застопорилась о тебя, и теперь я не уверен, что хочу расставаться с тобой. Почему мы просто не можем запихнуть нашу гордость куда подальше и поехать ко мне, испытав на себе все прелести второго шанса. Постой, ты же дала мне второй шанс? — Сейчас ты скажешь, что мои двадцать минут уже истекли и Холли наверняка вызвала копов, — пихаю обе ладони в карманы пальто, чтобы по глупости не схватиться за твою руку от греха подальше, потому что в тот раз мне понравилось. — Тебе лучше вернуться, — на этот раз уже не улыбаюсь самодовольно и нагло, а добавляю к вышесказанному с грустью, чисто инстинктивно замедляя шаг и пытаясь себе представить, что мне придется пожать тебе руку на прощание или сделать еще какую-нибудь ничего не значащую хрень, которую делать я не хочу. Хочу поцеловать тебя прямо сейчас, но волнуюсь о том, что мой широкий жест открыться тебе будет выглядеть не больше, чем дешевый спектакль или еще одна попытка залезть тебе в трусы. А потом ты начнешь думать обо мне, как о недалеком идиоте, использующем девушек лишь для секса, а я действительно хочу купить тебе пончик и кофе и позаботиться о том, что ты добралась до университета без каких-либо проблем. Да, это правильно. Так поступить будет правильно. — Тебе лучше вернуться, — повторяю на автомате, и почти останавливаюсь на месте рядом с желтой машиной такси у тротуара. Тебе действительно лучше вернуться и попрощаться со мной прямо сейчас, пока я не наделал очередных глупостей. Глупостей вроде этой? Или, может, вроде моего желания наспех коснуться губами твоей щеки, при этом отчетливо понимая, что все должно быть не так. Damn, damn. Damn! Не делай этого. Не смотри на меня вот так, не вынуждай сделать еще один шаг вперед и прижать к себе так же крепко, как и когда-то там, в моей квартире, запуская свободную руку в твои волосы, и просто наслаждаясь еще одним необдуманным поступком. Мне все равно, что на нас пялятся прохожие или престарелый таксист, потому что я не смог обнять тебя в ответ, но не хочу казаться слишком охладевшим к тебе или неспособным на проявление хоть каких-либо чувств. Я не знаю таких комбинаций слов, способных заставить тебя поверить в то, что мне не все равно, и при всем при этом чувствую, что слишком устал бороться с собой. Мне так хотелось сделать это опять и ощутить вкус твоих губ; пусть я уже давно не балуюсь запрещенными препаратами, но никто не сможет запретить мне целовать тебя. Даже ты. — Иди сейчас, — хочу сделать паузу и отпустить тебя, ослабить хватку, задним умом понимая, насколько все происходящее сейчас неправильно, но ты уже не сопротивляешься, а, наоборот, поддаешься моим манипуляциям, пока я махаю посигналившему мне таксисту левой рукой. И, наверное, нужно перестать целовать тебя так не вовремя. Зря ты не ушла полминуты назад. Тогда у нас обоих был шанс все не усложнять.

ОДРИ И КУРТ
s t r a n g e r s   c o n n e c t   t o n i g h t ,  b u t   w e   d o n ' t   k n o w   w h y   a n d   w e   d o n ' t   k n o w   h o w
B u t   w e   c o u l d   f a l l   i n t o   e a c h   o t h e r   n o w
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Даже странно, что ты могла подумать, будто бы я способен причинить тебе вред или же что могу быть опасен для тебя. Я бы никогда не сделал тебе больно и не навредил бы тебе, не стал бы делать ничего, с чем ты бы не согласилась и к чему не была бы готова. И та глупая попытка заняться с тобой сексом — не знаю, что на меня нашло; может, мне просто было одиноко? Это желание внезапной близости не похоже на желание вполне адекватного человека, но я же не увидел в этом совершенно никакой проблемы, тем более что мы с тобой на тот момент были знакомы дольше двух часов. Ты считаешь меня плохим парнем только потому, что я не интересовался тем, что ты ела на обед, что тебе приснилось или чем ты жила до встречи со мной, а я себя плохим парнем не считаю от слова совсем. Мне было просто не интересно. Я увидел перед собой молодую и интересную девушку, да что там говорить, ты безумно привлекательна и хороша собой, и в тот же момент захотел тебя. Не вижу в этом ничего криминального, лишь только честность по отношению к тебе, и если бы ты не спешила писать на меня мысленное заявление в полицию об изнасиловании и не твердила бы мне, что мне нужен от тебя только секс, то сумела бы раскрыть глаза пошире и увидеть во всем этом совершенно другой подтекст. Я был с тобой честен от начала и до конца, пока притворялась тут ты и только ты. Иначе, зачем целуешь меня сейчас как не та Одри, которая строит из себя неприступную крепость? Все твои слова и напыщенность не более, чем яркая обертка, а под ней скрывается самое настоящее лицемерие. Ты лицемерка. Та девушка, которой ты хочешь быть, и та девушка, которой ты являешься, конфликтуют между собой в эту самую минуту, когда я просто не могу сделать над собой усилие и отпустить тебя. Целовать тебя слишком приятно, куда приятнее, чем ругаться с тобой или выяснять, кто же из нас самый первоклассный и наглый хам этого года, но не будет ли честным и справедливым по отношению ко мне, если ты все же разберешься в себе? Тебе кажется, что это здорово и круто вот так играть чужими жизнями, блефовать и врать самой себе? Конечно же, я знал, что никаких копов не будет, а Холли просто не догадается позвонить в 911, увидя меня рядом с тобой. Очень скоро я ловлю себя на мысли, что ты нравишься мне куда больше, когда тебе в голову не приходит идея делать вид, что между нами ничего не происходит или, например, вообще просто молча смотришь на меня. Ты можешь не говорить ничего хотя бы пять минут и просто дать мне время растянуть этот момент? Похоже, что нет, и твое противоречивое поведение тому одно сплошное доказательство. — Сделай мне одолжение — разберись в себе, — без желания подколоть или обидеть, скорее, дружеский совет, раз уж тебе хочется целовать меня не только сегодня, не в тот день, когда мы решили ни о чем решительно не сожалеть. — Ты просто убиваешь меня. Может, я не понимаю самого себя, но тебя я не понимаю еще больше, — и это снова чистая правда, не смотри вот так непонимающе на меня, тебе это совершенно не идет. Думаешь, мне хочется снова и снова проходить через все это? Завтра ты решишь податься в монастырь и лишишь себя секса до свадьбы, или вдруг захочешь отказаться от мяса, или завяжешь с текилой и запишешься на йогу. Откуда я могу знать наверняка или быть уверенным в том, что завтрашним утром ты не решишь стать кем-то еще? Потому что мне нравится именно эта Одри, что стоит сейчас передо мной и позволяет немного полюбоваться ее развивающимися на ветру волосами, как в кино. Где гарантия, что ты не передумаешь и вновь не захочешь стать кем-то другим? У меня нет диплома профессионального специалиста в области психологии, но и невооруженным глазом вполне ясно и четко заметно, что с тобой что-то происходит. You’re so lost. И, пожалуй, это единственная причина, из-за которой я все еще готов давать тебе, себе, и нам вторые и сто вторые шансы. Причина, по которой я все еще не опустил руки и не позволяю себе сдаться — знаю, что настоящая и живая Одри скрывается за целым десятком псвевдо-личин и ненастоящих масок, и она до ужаса боится подпустить меня к себе поближе. Отчего-то решила поиграть в хорошую и прилежную ученицу католической школы, но слишком поздно поняла, что конкретно заигралась. Позволила себе поверить, что именно эта модель поведения послужит ей хорошей защитой, а теперь отчаянно жмет на тормоза и пытается повернуть время вспять. Как знать, может, действительно все могло бы сложиться между нами иначе и сейчас я бы не боролся с тобой за одну только возможность хоть на минут побыть с тобой настоящей. И мне хочется резко отступить. Неосознанно делаю шаг назад, отстраняясь и с грустью понимая, что тот недолгий хрупкий момент нашего единения уже канул во временную петлю и остался на полторы минуты позади. Хочется нарисовать ограничительный барьер и оградить себя наперед от возможных неудач, потому что мне неизвестно наперед, чем закончится наша с тобой история, да и я не уверен, что только что случилось ее начало. — Я могу тебе позвонить? — не знаю, есть ли смысл задавать тебе вопрос, ответ на который я знаю заведомо наперед, но я должен знать. Должен знать наверняка, что тебе все это нужно, и ты не струсишь в очередной момент, когда будешь так нужна мне. Все это одна сплошная ловушка: сначала ты боишься бы одиноким и пытаешься защититься от возможных потерь, ведь нет ничего хуже, чем терять близких тебе людей. Поверь, я знаю, о чем говорю, ведь я любил Аманду. По-настоящему любил, понимаешь? Все не крутилось вокруг наркотиков и они не вызывали в моем мозгу прилив эндорфинов; не заставляли меня всем сердцем ощущать это чувство, так сильно похожее на любовь. Я любил ее так сильно, что мне было больно; больно осознавать это и больно принимать. Я боролся с этим чувством и героически ему противостоял, а потом просто устал жить в бесконечной войне с самим собой и сдался. Сложил броню и свое единственное оружие в виде природной отстраненности, чтобы отдаться этому чувству целиком и полностью. Признать свое поражение оказалось так просто, а стать счастливым еще проще. Для этого мне даже необязательно было ширяться очередной дозой, чтобы это понять, а вот Аманде…Не берусь решать за нее, но меня не покидает чувство, что все это время я жил в своей собственной ловушке, а когда позволил себе сдаться окончательно — она захлопнулась. Я не хотел подпускать ее к себе, но и находиться одному мне становилось невыносимо. То ли дело сейчас — я знаю, что те, кого мы искренне любим и так бесстрашно впускаем в свою жизнь, рано или поздно предадут или оставят тебя. И тогда ловушка захлопнется снова. Черт возьми, я даже слышу лязгание этого невидимого капкана, когда твой взгляд вновь меняется, и ты смотришь на меня точно так же, как и полчаса назад. Мы словно бы сделали шаг вперед, а затем снова два назад и вернулись в нашу собственную точку отсчета. Мне хочется забыть обо всем, что было между нами, даже стереть из памяти этот поцелуй и предыдущий тоже, и в то же время хочется запомнить его до малейших деталей, чтобы терзаться воспоминаниями о нем с утра или перед сном. Запечатать эти яркие воспоминания в мысленную коробку, и запретить себе к ним возвращаться. Но все равно поступаться с этим негласным правилом и своей совестью, когда мне вновь захочется вернуться на эти самые несколько минут назад. Кажется, лучше всего мы говорим на языке тела, пользуясь тем, что на мгновение слова теряют свою разрушающую силу, и порой мне кажется, что для кого-то вроде нас это единственный выход. Мы так похожи и одновременно с тем такие разные. Одинаковые и совсем чужие друг другу. Тебя до чертиков пугает мысль о том, что я хочу любить твое тело, а я боюсь вывернуть перед тобой душу наизнанку и снова похвастаться скелетами из прошлого. Я даже не знаю, зачем прошу разрешения позвонить тебе; наверное, затем, чтобы помолчать в трубку и слушать твое дыхание, ведь разговаривать с тобой мне совершенно не хочется. Я могу поговорить с Мэдди и Оливией, если вдруг мне станет одиноко, а с тобой я разговаривать не хочу. Я хочу стягивать с тебя эти узкие джинсы и забываться в кружащих голову поцелуях, чтобы вновь почувствовать себя живым и нормальным. Ты нужна мне только за этим. Я не хочу знать, как прошел твой день, и меня совершенно не волнует с кем ты встречалась в прошлом году — для меня нет прошлого и нет будущего, есть только наше сейчас. И я не знаю, к чему все это приведет. Может, когда-нибудь мне захочется спросить о том, как прошел твой день, вместо того, чтобы заняться с тобой сексом, но для меня это следующая стадия. Я не готов впускать в свою жизнь каждую привлекательную девчонку, и уж тем более готовить ей завтраки и ужины, или же доверить свою собаку. Это для меня какая-то совершенно новая ступень вроде Эвереста, и я все еще не понимаю, как ты можешь требовать от меня чего-то подобного, если мы совсем друг друга не знаем. Да, я не хочу знать отрицательные стороны твоего характера, но очень хочу понять, какая ты на вкус и на ощупь. Разве есть моя вина в том, что я не хочу забраться к тебе в голову и строить радужные планы на будущее? Разве плохо дать нам обоим свободу и не стараться контролировать каждый твой шаг? Мы взрослые люди, и я все еще искреннее недоумеваю, почему ты так торопишься запихнуть нас обоих в какие-то ограничивающие все вокруг рамки. It’s kind of free love I guess. Было бы здорово поменяться местами хоть на минуту, чтобы ты все поняла. Чтобы мне не пришлось все еще сжимать твою ладонь в своей и проводить большим пальцем по нежной коже твоей руки. Я знаю, что не могу больше целовать тебя, но и отпускать тебя мне совсем не хочется. И я не знаю, что должен еще сказать — могу лишь бегло коснуться губами костяшек твоих пальцев и отпустить, наконец, твою руку, потому что таксист уже заждался нас обоих. Просто уезжай отсюда. Уезжай и не оглядывайся; попробуй выкинуть из головы этот день, ведь где-то через пару минут начнется дождь, а ты одета так легко, что я с какого-то хрена начинаю об этом переживать. Просто уезжай отсюда и постарайся не думать о том, что когда-то я выбрал бы не тебя, а очередную дозу. Сядь в это чертово такси и сделай вид, что ничего необычного сегодня не произошло — еще один день из череды таких же однообразных бесполезных будней, тлеющих под серостью зимнего неба. Просто уезжай отсюда и забудь о том, что я сказал насчет тебя и Холли, и все мои упреки тоже оставь со мной. Наберись смелости и погромче хлопни дверцей автомобиля, горделиво вздернув кончик своего носа, так наигранно и картинно, когда ты дуешь губы, обижаясь на меня снова и снова. Просто уезжай отсюда. Cause even at your worst, you are fucking incredible.
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
n o w   i   w i s h   i   w a s   a l o n e   a g a i n ,   n o w   i   w i s h   i   c o u l d   r e m e m b e r   y o u r   n a m e
c o f f e e ,   c i g a r e t t e ,  g o o d b y e

НИЛ (ДЭН)
m y   f i r e   b u r n e d   b r i d g e s   a n d   m e l t e d   t i m e ;  B u t   l i g h t   i s   l i g h t
a n d   i   s t i l l    w a n t   y o u   t o    t r e a s u r e   m i n e
Ты думал, что сегодня все будет иначе, но с завидным постоянством возвращаешься все в тот же замкнутый круг, из которого тебе уже не выбраться. Прочная петля затягивается вокруг горла каждый раз, как только в твою голову приходит такая внезапная и обеспокоенная мысль «а не начать ли мне все с начала?». И, конечно, в теории все просто. Молчать, как и всегда. Совершать глупости, как и всегда. Заниматься чем угодно, но петля на шее затягивается все туже — сначала перекрывает доступ кислорода, а затем ты уже не можешь сглотнуть этот мерзкий сухой комок в горле. Но обязательно попытаешься, ведь решимости тебе не занимать. Безразлично оглядываешься по сторонам и понимаешь, что хотел уйти из этого прокуренного бара еще час назад, толком сам не понимая, что здесь делаешь. Майк уже давно ушел, оставив тебя наедине с твоей хрупкой иллюзией не одиночества, всего лишь. Нет, ты не страдал синдромом парня-рубахи ни сегодня, ни вчера, ни на прошлой неделе (и, конечно же, не нуждался в чьей-либо компании этим вечером), но твоя кружка пива давно опустела, а сидеть здесь и разглядывать на ее дне вчерашний вечер тебе не хотелось. Знаешь, что толкнешь вон того парня плечом на выходе, а потом зажмуришься от слепящего света уличных фонарей, сливающихся в одно яркое пятно. Тебе захочется непроизвольно одернуть рукава своей куртки и не осмотреться на перекрестке — ты просто хочешь уйти отсюда. Можно было бы поймать такси и еще раз затеряться среди множества людей в этом шумном городе, но ты прекрасно знаешь, что должен проводить время с пользой для себя и перестать уже оглядываться через плечо. Попробовать дать шанс себе и своей новой жизни, раз уж она больше не хочет быть ее частью. Ты должен проветрить голову и позволить себе не думать решительно ни о чем. Должен уйти отсюда, если все еще хочешь остаться незамеченным и слиться с толпой до девяти вечера. Во имя какой-то другой цели, пусть тебе еще и неизвестен будущий пункт назначения — ты позволяешь холодному порыву ветра вести тебя по слепой траектории между домами и вдоль шоссе, будто бы сегодняшним вечером тебе совершенно нечем заняться. Будто бы те два приглашения в твоем телефоне совершенно ничего не значат для тебя; совсем не чужой город и далеко не незнакомые адреса, да и зачем, ведь ты уже успел перекусить в том баре и насладиться обществом старого друга. Рука неохотно тянется в карман куртки, когда ты чувствуешь вибрацию своего айфона — ну нет же, ты совершенно не одет для похода в ресторан и не хочешь возвращаться домой лишь для того, чтобы влезть в один из этих дорогущих смокингов на один раз. Улыбаться всем вокруг и снова с пугающей правдоподобностью делать вид, что у тебя все хорошо. Кому-то это покажется неплохой идеей, но при мысли об этом ты усмехнешься самому себе и подумаешь, что неплохо было бы быть этим кем-то, человеком без прошлого и будущего, без багажа воспоминаний за спиной и коряво сформированной личности; ты бы даже не отказался побыть человеком без лица на день — другой. Не расстроился, если бы тебя перестали узнавать на улице старые, пока ты всего навсего ждешь свой кофе, а только спокойно бы выдохнул этот прохладный воздух и продолжил бы улыбаться самому себе, испытывая при этом невероятную легкость. То, чего тебе так не хватает, кажется призрачной мечтой, в то время как тяжесть в груди никуда не исчезает. Ты словно бы тащишь на себе мешок с мукой все двадцать четыре часа в сутки, и даже перестал этому удивляться. Как само собой разумеющееся, эдакая невидимая твоему глазу гиря, не имеющая форм, очертаний и текстуры; ни цвета, ни запаха, а лишь дурацкая нескончаемая тяжесть. На автомате поглубже вздохнуть, шумно, почти с усилием, выпрямляя спину и игнорируя престарелую пару с собакой на своем пути. Все, что тебе было нужно, осталось в том покуренном баре, вернее, ты был в этом уверен где-то с час назад, а разочарование накрывает тебя внезапно. Когда-то твое одиночество успокаивало тебя: ласкало лучше любой девицы по ночам, стоило ему только позволить, засыпая и проваливаясь в сонную дрему, а сейчас оно будто бы ополчилось против тебя. Неприветливо колет и кусает, как неразумный щенок, пока ты еле еле успеваешь закрыть за собой дверь своего дома. Он опустел без них. И ты позволишь рутине вновь сожрать тебя? Что ж, ничего необычного: бросишь связку ключей на комоде в коридоре, неподалеку кинешь и коричневую кожаную куртку, и все снова закрутится в ежедневную безрадостную обыденную спираль. Можешь почувствовать ее стальной мерзкий привкус на языке? Готов поспорить, что с легкостью, тебе не привыкать, с той же уверенностью, с какой могу заявить, что возвращаться туда тебе совершенно не хочется. Место, которое ты называешь своим домом, представляет собой знакомый поток и четыре стены, все до банального просто. Разве тебя это не пугает? Ну, знаешь, твое холодное равнодушие ко всему вряд ли можно назвать нормальным или вполне себе адекватным. Ты не споришь и с досадой признаешь, что отныне оно часть тебя; живет своей собственной жизнью и потихоньку начинает овладевать и твоей, но ты ничуть не против. Как-то привык уже находиться в роли зрителя в собственной жизни, и зачастую наблюдаешь за собой будто бы со стороны. Закрываешь глаза и повторяешь, что все это происходит не с тобой, не с тобой, не с тобой, а с кем-нибудь другим. Просто потому что так проще. Или же это не больше, чем элементарное состояние шока? Ты так уверенно загонял себя в угол каждый раз, а теперь остался один и совершенно ни с чем. Она забрала твою дочь и свои вещи, а пустой дом так и останется твоим не менее пустым напоминанием о своих ошибках. Наверное, нужно было бы быть внимательнее к ним обеим, но все твое сознание и естество будто заморозилось и остановилось на той стадии, где ты вполне себе заботливый муж и отец. Не хочешь замечать упорные факты и смотришь на реальность сквозь пальцы; это твой долгожданный выход из положения? Так тебе действительно живется проще? Ты привык бороться, но теперь тебе слишком лень этим заниматься. Каждый день сражаться за кусок собственной независимости довольно утомительное занятие, и ты готов разве что широко зевнуть, в точности так же, как делаешь это сейчас, неспешно прогуливаясь по такой знакомой улице, невольно замирая перед витриной такого же знакомого ресторана. Знаешь, что она, должно быть, уже там: потягивает любимое белое вино из бокала на высокой ножке и все еще не желает тебя видеть или знать. Жалеет, что связалась с тобой шесть лет назад и наверняка уже мысленно сменила фамилию и подписала бумаги на развод. Импульсивное желание, и ты даже успеешь о нем пожалеть завтрашним утром, в очередной раз не понимая, зачем позволяешь злости брать все в свои хваткие руки. Отдаешься этому чувству в очередной раз просто потому что ты помнишь. Все помнишь. И слава богу — больше всего ты боялся забыть и дать слабину. Забыть и однажды, чего хуже, просто взять и простить ее, попрощавшись с той ненавистью, прожигающей дыру в твоей груди каждый день. Злишься и по-прежнему ничего не понимаешь, но гораздо проще злиться и использовать эту злость, как свое единственное оружие; защищаться от призраков прошлого, боясь признаться самому себе, что кроме этого у тебя все равно ничего больше не осталось. Она забрала у тебя дочь, она отняла твое право укладывать ее перед сном и невольно проводить рукой по мягким шелковистым волосам Айприл. Неважно, в чем ты провинился перед ней — был ли слишком груб или резок, или вовсе позволил бы себе лишнего и посмел оставить на ее запястьях пару отметин, она не имела права лишать тебя единственного, что придавало тебе сил каждый чертов день. Улыбка твоей дочери и осознание того, что ты нужен ей точно так же, как и она тебе, вот ради чего ты поднимался по утрам с кровати пораньше, наплевав на собственные эгоистичные желания. И ты помнишь ее улыбку — такая светлая и улыбчивая, она не имеет ничего общего с твоей злой ядовитой ухмылкой сейчас, когда ты не позволяешь парню в черно-белой униформе забрать твою легкую куртку в гардероб еще на входе в ресторан. А она бы непременно заставила тебя это сделать, но ты знаешь, что не останешься здесь надолго; тебе хватит и двадцати минут, чтобы испортить ее наверняка идеальный вечер. Не сможешь простить ей, как она взяла и приняла решение за вас обоих, поэтому злишься в очередной раз, когда видишь ее за столиком с каким-то очередным идиотом, недостойным и грязь с ее туфель слизывать. А она вся светится. Или тебе кажется, ведь ты был так занят, идеализируя ее в своих мечтах, в своих мыслях; в твоей голове Вероника Роуден уже давно была причислена к лику святых, и ты старался стать лучше только лишь ради нее и вашей дочери. Как в тот вечер, когда она впервые позволила поцеловать себя, а потом просто пропала. Непослушные пряди волос всегда выбивались из ее прически и добавляли ей особого шарма, пока ты нес какую-то чушь: что-то о том, что она похожа на какую-то актрису из старого голливуда, да и имя у нее соответствующее, а она считала тебя идиотом, но забавным идиотом, и это стоит отметить. Примитивный, недостойный ее, ты и не знал, что она всего лишь играет с тобой. Всего лишь дает тебе надежду лишь для того, чтобы отнять ее у тебя вновь, безжалостно наблюдая, как огонек желания в твоих глазах начинает гаснуть. Так странно вспоминать о ее холодности спустя все эти годы, когда ты успел узнать свою жену со всех ракурсов и теперь лишь усмехаешься этим воспоминаниям. Ты бы позволил ей еще немного поиграть в Снежную Королеву, но только не сейчас. Только не сегодня. Может, количество выпитого за этот вечер придает тебе смелости и отключает последний инстинкт самосохранения, но ты даже не торопишься нарушить идиллию ее сегодняшнего вечера. Не торопишься ускорить шаг, направляясь точно к ее столику, и не сводишь с ее золотистых прядей пристального взгляда, пока она имеет возможность наслаждаться твоим отсутствием в ее жизни. Она пришла сюда без тебя. Ее солнечная улыбка и задорных смех сегодня адресованы не тебе, а этому идиоту, мистеру Х, укравшему у тебя очередную ее улыбку, и ты недовольно сверлишь взглядом его спину в темно-коричневом пиджаке. С каких пор вы уже начали встречаться с кем-то помимо друг друга, если адвокат еще не составил бумаги на развод и не прислал их тебе по почте? Забавно, что сюда вас пригласили вместе, по старой памяти, вернее, твое ежегодное приглашение на этот праздник просто забыли отменить, ведь ваши общие друзья еще не в курсе, что вы решили разбежаться. Вернее, она решила, и снова выбрала не тебя, и если бы не внезапный резкий выброс адреналина в кровь, ты бы непременно успел ощутить этот болезненный укол ревности куда-то в область грудной клетки. Она все еще принадлежит тебе и только тебе; ты не хочешь видеть ее в обществе других мужчин, просто не готов сделать этот шаг и разрушить последнюю составляющую вашего некогда счастливого брака. Ты просто не можешь отпустить ее так же легко, как она смогла отпустить тебя. — Вы уже успели заказать вино, какая жалость, — за секунду до того, как ты занял третий свободный стул за их уютным столиком на двоих, ее мир с треском разбился о дорогущую кафельную плитку этого не менее дорогущего ресторана. А ты и рад — с довольным видом откидываешься на спинку стула, удобно оперевшись о нее локтем и не переставая изучать ее удивленное вытянутое лицо. Ну что, теперь ты можешь сравнять счет или все еще бессовестно проигрываешь? — Чуть не пропустил все веселье. Не познакомишь меня со своим новым другом? — жестом подзываешь официанта, хотя понятия и не имеешь, что собираешься заказать или же на самом деле разыгрываешь весь этот спектакль, чтобы доказать нашей новоиспеченной парочке влюбленных, что не собираешься «просто так поздороваться и свалить». О, нет, не так быстро. Ее кретин ничего не понимает, но твоя наглая довольная физиономия определенно начинает казаться ему знакомой — что ж, можно было бы дать подсказку, если бы тебе было до него хоть малейшее дело. — С кем ты оставила нашу дочь? Сдала в камеру хранения или запихнула в банковскую ячейку? — небрежно почесываешь недельную щетину прежде, чем здесь становится неловко всем, и в том числе подоспевшему официанту, впрочем, о его душевном равновесии ты беспокоишься в самую последнюю очередь. Одна ядовитая усмешка тянет за собой вторую, как и одна саркастичная колкостью другую, закручивая твою злость и обиду в новый виток спирали. Сейчас что бы она тебе не ответила, ты все равно взорвешься тысячей мелких злобных осколков, у которых одна лишь только цель. Задеть ее и побольнее. Не хочешь признаваться в этом себе, но ты не успокоишься, не успокоишься, пока не заставишь ее страдать хотя бы на йоту в точности так же, как она заставила тебя страдать своим молчанием. А в этой игре ты всегда одерживаешь верх. Любой ценой, помнишь? Даже если она навсегда разочаруется в тебе и сегодняшний вечер станет последним для тебя, для нее и для ее нового друга, который уже может собирать свои вещи и идти нахер. Ты борешься с желанием разбить о его лицо эту тарелку, этот бокал, этот стул и даже этот стол, но здесь слишком много знакомых для тебя личностей и тебе все еще не хочется позорить ее в окружении бывших коллег и приятелей. Хотя это было бы забавно, наконец, перестать сдерживаться и дать волю своей всепоглощающей неадекватной злости. Готов поспорить, твои глаза уже через секунду нальются кровью, когда вы встретитесь с ней взглядом, однако проигрывать эту битву ты не собирался с той самой минуты, как вошел в дверь этого ресторана.

ХЕЙЗЕЛ И ЛЭНС
i know what you're feeling, it's hard to believe in someone, someone who's not there
i   k n o w   t h a t   y o u ' r e   w a i t i n g   ' c a u s e   l o v e   i s   w o r t h   s a v i n g
i know it only hurts when your eyes are open; it only hurts when that door gets open
D r e a m s   a r e   l o s t   a n d   h e a r t s   a r e   b r o k e n
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … a3c6c.gifT H E N » . Мои интерны жалуются на тебя. И, кстати, ты не можешь их уволить. Actually, I can. Бесспорно могу, потому что они редкостные бестолочи и не дают мне поспать. Но ты настроена решительно и недовольно опираешься плечом о дверь моей палаты, когда я, наконец, могу сфокусировать на тебе затуманенный от обезболивающих взгляд. Бесполезные таблетки делают только хуже — я не могу ходить, я разговариваю с трудом, да черт, меня будто накачали наркотой и выбросили в одном из злополучных районов Лос-Анджелеса, где даже у бездомного есть ружье. Пока я понятия не имею, какой сейчас день недели или какое число, ты будешь отчитывать меня за то, что с утра, когда разум более ли менее прояснился, я наорал на парочку твоих бездарей? Длинный и болтун — так я называю их про себя; эти двое всегда приходят с утра, а перед сном посылают ко мне красотку в синей форме, если у тебя нет времени ко мне зайти. И это мы не берем во внимание тот неловкий момент, когда в мою палату набилось человек десять; ты уверенно оперировала тем, что им надо учиться, а я как раз тот самый идиот, который сломал ногу в трех местах, если же мы сейчас не будем перелистывать всю мою медицинскую карту и вспоминать про разрыв селезенки или внезапный коллапс левого легкого. Зато Генри жив и здоров, этот десятилетний мальчишка просто обязан вырасти каким-нибудь известным футболистом и обязательно передать мне привет прямо во время матча. Мне хочется слабо улыбнуться тебе и что-то ответить, но, как только я пытаюсь, предательская тупая ноющая боль отдается во всем теле, а мне удается лишь выдавить из себя некое подобие улыбки. Так нечестно, ты вообще в курсе? Я не буйный пациент, чтобы ты давала мне лошадиную дозу успокоительных или настаивала, чтобы сюда непременно приехали мои родители из Сиэтла. И если с последним пунктом нам удалось договориться и ты согласилась позвонить им через неделю, когда меня перестанут мучить наркозом и операциями, или я в свою очередь перестану походить на овощ после одиннадцати утра, то с первым пунктом все обстоит сложнее. И дело вовсе не в том, что я не доверяю тебе — доверяю, доверяю только тебе, потому что видел, как самоотверженно ты старалась помочь и мальчишке и его матери, пусть и ядовито отвечала своим коллегами через плечо на их глупые расспросы о том, нужна ли нам помощь. А, знаешь, мы ведь действительно неплохая команда и если бы ты перестала хмуриться хоть на минуту, то тоже успела об этом подумать. У меня полно времени для того, чтобы попытаться вспомнить, как я сюда вообще загремел, если удается прийти в сознание, а прямо сейчас я перевожу взгляд на окно и его приспущенные жалюзи, дающие небольшую тень. Пытаюсь угадать, какая погода за окном и подозреваю, что сегодня солнечно, иначе ты бы давно подсуетилась, повесив свой стетоскоп поверх белоснежного халата. Сегодня ты какая-то другая: непривычная, другая, с волосами, собранными в высокий хвост, и еще не улыбнулась мне ни разу. А кто говорил, что я самый любимый пациент? Ладно, не сегодня, сегодня я попросил твоих интернов убраться, когда они принесли мне еду и попытались поставить капельницу. Могут поставить ее себе в задницу, если в этом есть необходимость, а меня все еще раздражает, что никто здесь не спрашивает, чего хочу я. Вы врачи, вы лучшие, а ты самая лучшая среди них и уже через пару недель я смогу отправиться домой, где проведу еще две недели, сидя на диване, попутно пытаясь не навернуться на костылях у туалета, но это совершенно не то, чего я хочу. Хочу подышать свежим воздухом и хочу открыть это чертово окно, хочу огромный бургер с картошкой, а не эту пресную больничную отраву. И пусть болтун клятвенно заверял меня в том, что мое паршивое состояние после вчерашней ночной операции скоро пройдет, и мне разрешат нормально поесть, я ему не верю. Хочу думать, что ты такая не выспавшаяся и усталая из-за меня: ты была там вчера? Сидела в галерее, пока меня оперировали вот уже в третий раз? Надо же, я пытаюсь вспомнить вчерашний вечер, но в сознании одна огромная черная дыра. Помню, что проваливался в сон, но грешил на чертовы обезболивающие, попеременно видя над собой твое обеспокоенное лицо. Губы твои шевелились, но я ничего не слышал, хотя помню, что нес какую-то чепуху про то, что от меня опять одни проблемы, пусть и с легкой улыбкой на губах. Кажется, я до сих пор не осознаю всю серьезность своего положения, а мне все равно даже если вчера я мог умереть. Я мог умереть сотню раз, и до сих пор этого не произошло, пока кто-то вроде тебя все еще скользит по мне тем же самым обеспокоенным взглядом. Не спала всю ночь из-за меня? Извини, я надеялся, что это произойдет при других обстоятельствах. Ты останавливаешь меня и срываешься с места, когда я хочу приподняться и сморозить еще какую-нибудь не смешную шутку, но твоя рука уже требовательно, но мягко, давит на мое плечо. Ты уговариваешь меня отдохнуть и лечь обратно, а я опять откидываюсь на такую удобную подушку — снова вижу над собой этот серый потолок и понимаю, что больше так не могу. В этом потоке не принятия правды меня греет одна только мысль — вчера ты не оставила меня. Ты была рядом, и я обязан тебе слишком многим, чтобы валяться на больничной койке дни напролет.
» N O W . Сейчас мне сложно уговорить себя не чувствовать вообще ничего. Вопреки моим собственным желаниям все равно не удается отмахнуться от тех позабытых чувств, как от назойливой мухи. Ответ прост: я не хочу этого делать. И если тебе куда проще выстроить между нами целую великую китайскую стену размером с Орегон, то будь по-твоему. Мне мои чувства не мешают жить, словно третья рука или нога; именно так их воспринимаешь ты, когда я уже готов отбросить страх и нырнуть в этот омут с головой. Как будто бы мне легко — я тоже боюсь, представь тебе. Cause you new for me too. Все это не происходит только с одной тобой, но, прости, я уже успел забыть о том, что в твоем мире есть ты и только ты. Меня словно не существует, и неважно, прошу ли я тебя не делать поспешных выводов или дать мне еще один шанс. Думаешь, я совсем идиот и не в курсе, что наше единственное свидания было слишком провальным, чтобы приглашать тебя на второе? Нет, ужин был вполне себе ничего, но ты занялась со мной сексом только лишь для того, чтобы не разговаривать больше в ближайшие несколько часов, а ведь раньше мы теряли счет времени, стоило тебе поудобнее усесться на моей больничной кровати. Иронично, но я думал о сексе с тобой каждый раз, как только видел тебя, всегда, постоянно, — но только не тем вечером, когда мы должны были сделать все правильно. Наверное, мы зря не остановились, а, может, я еще больший дурак, если жалею об этом. Лучше провести с тобой ночь, чем не знать тебя вовсе, пусть мне и хотелось. Упрямо хотелось узнать, что ты скрываешь под своим белым накрахмаленным халатом и ядовитым сарказмом, который сразу же пришелся мне по душе. Мне было интересно слушать о твоем поступлении в интернатуру, а ты постоянно расспрашивала о моей службе, и, разумеется, я старался оградить тебя от излишних подробностей. Но я был честен с тобой, однако ты проявила неслыханную честность ко мне, и я улетел в Сиэтл с тяжелым сердцем. Сначала мне хотелось обидеться на тебя и плюнуть на свои же собственные принципы и предрассудки, но у меня не получилось. Не получилось и отвлечься на будничную рутину, несмотря на то, что родители были мне очень рады, а матушка приготовила свою коронную лазанью на ужин. Я только отмалчивался и безучастно мучил вилкой салат, иногда улыбаясь, когда отец вставлял свои бесконечные ремарки в монолог матери о том, что они планируются отправиться в двухнедельный круиз во время своего долгожданного отпуска. Все лучше, чем слушать все эти кулстори о Хэйзел и о том, что она все еще живет со своим лабрадором, и, нет, представьте себе, я был в Сан-Диего не для того, чтобы выслеживать ее во дворах и парках, как какой-то маньяк. What done is done. Правда, после этих разговоров мне очень быстро начинает казаться, что переезд в Сан-Диего, пусть и временный, и исключительно по работе, не самая здравая идея. Мне хотелось бы удержаться от соблазна сделать шаг назад, в то время как мой шаг вперед в твоем лице уже дал мне хороший пинок под зад за ненадобностью. Мастер по уходу от щекотливых тем с большей охотой занялся сигнализацией в доме и проверил ее аж дважды, а потом сослался на усталость, хотя нихрена я не устал. Просто хотелось избежать очередного неловкого разговора, ведь похвастаться мне нечем, и, пока родители ждут долгожданных внуков, ну или моего желания остепениться и осесть в каком-нибудь безликом офисе, я прокручиваю в голове график завтрашних встреч. Не сложно. Совсем несложно — все прошло гладко, без форс-мажоров и нужды звонить Дэйву, ведь удалось справиться и своими силами. Тогда же передо мной встал очередной выбор: вернуться обратно в Сан-Диего или задержаться в родных пенатах подальше, впрочем, вовсе не сложно догадаться, что выбрал я первый вариант и тем же вечером покупал обратный билет. Не знаю наверняка, что за неведомая сила тянула меня обратно (к тебе) или же это природная глупость, избавиться от которой я не могу уже который год, а, может, все эти родительские разговоры о Хэйзел спровоцировали очередной уверенный толчок в спину в верном (верном ли?) направлении. И далее по знакомой проверенной схеме: несколько часов в воздухе и поспать не удалось, это так, к сведению, а все потому, что лететь первым классом тоже не удалось; досмотр и багаж, пока уже знакомый парнишка в форме кивает мне в знак приветствия, а, может, это не более, чем дань уважения, когда он уже не в первый раз с удивлением изучает мои документы. То ли гордится, то ли знает меня откуда-то, но если бы на его месте была длинноногая блондинка, такому вниманию я бы обрадовался куда больше. И, не успеваю я подумать о блондинках и бесконечных ногах, как вижу в толпе твою не менее блондинистую макушку и не менее соблазнительную пару длинных ног. Ладно, я опять делаю это даже мысленно, и было бы неплохо, если бы ты меня остановила, но когда еще мне удастся увидеть тебя, тебя, понимаешь, и без твоей больничной формы? — Не меня ждешь? — было бы жестоко с твоей стороны не дать мне и трех секунд помечтать, хотя я совру, если скажу, что не рад тебя видеть, пусть и при таких обстоятельствах. Ты меня отшила, а я опять пялюсь на тебя, будто вижу впервые, и ничего не могу с собой поделать. Можешь подать на меня в суд, можешь даже позвать охрану или вон того парнишку в форме, и, знаешь, что? Они все будут на моей стороне сегодня. — Зря обнадеживаюсь, да, — прячу разочарование за улыбкой, поправляя свою массивную «походную» сумку на плече, попутно оценивая тебя взглядом — все еще не похоже, что ты собираешься на Кубу, если, конечно, цветастый купальник не спрятан под этими узкими джинсами. — Как там твоя замена коленного сустава? Парень будет играть в баскетбол? — лучшая тактика в данных обстоятельствах, это говорить о том, что интересно тебе, раз в этом виде спорта я уже оказался на скамье запасных преждевременно. Даже немного обидно, что коленный сустав на десяток ступеней выше Лэнса Брэннигана в твоем личном хит-параде, but, I guess, you are worth it. И ты действительно стоишь этого. Стоишь моего назойливого внимания, хотя по твоему растерянному взгляду легко можно догадаться, что я последний человек на земле, с которым тебе хотелось бы столкнуться здесь и сейчас. You know, it’s hard to stand here and be close to you, and not kiss you, so?

лукаво протягиваю я, продолжая ласкать его плоть, что под моими пальцами вновь оживала [после того, что было в автобусе, на это не потребовалось много времени]. проводя свободной рукой по его животу, оставляю ее лежать на его боку, опуская чуть ниже, когда тайлер ещё сильнее прижимает меня к себе, перемещая свои ладони с моей спины ниже и сжимая в них мои бёдра. наши губы вновь находят друг друга, и на этот раз поцелуй выходит ещё более страстным и горячим, чем до этого.

когда обе мои руки освобождаются, я нахожу, чем их занять. на этот раз мужчина оказывается совсем не против того, чтобы я их распустила. высвободив его ”приятеля”, приподнимаюсь и оставляю поцелуй у самого основания, не сводя взгляда с его лица. проведя языком по всей длине, не могу сдержать улыбки, когда джозеф выдыхает и запрокидывает голову. опустив взгляд, ещё какое-то время продолжаю дразнить и мучить его короткими мимолетными прикосновениями, не подходя к самой сути.

я резко подаюсь вперёд и впускаю тайлера младшего в жар своего рта, не церемонясь и не медля, сразу на максимум. мне удаётся добиться желаемой реакции, и он в прямом смысле не удерживает мобильник в руках, едва-едва сумев его поймать на лету под мой смех. прочистив горло и вытерев подбородок тыльной стороной ладони, лукаво смотрю на мужчину, который все же решил, что безопаснее будет убрать телефон куда подальше. и как только он делает это, я, заправив мешающиеся волосы за уши, опускаю одну руку на бедро джозефа, а второй берусь за основание и, на этот раз намного медленнее и нежнее, обхватываю губами свою любимую часть его тела, впуская её в себя, думая про себя о том, где мы находимся и чем занимается.

проведя ладонью по ее макушке, не стирая со своего лица улыбку, мягким касанием провожу пальцами обеих рук по ее лбу, заводя непослушные пряди волос на затылок стеллы, собирая их в небрежный хвост одной рукой. пальцы свободной руки продолжали ласково касаться ее щеки, обводя контур ее скул и подбородка. максвелл снова поднимает на меня свой взгляд, читая все возможные эмоции на моем лице и постепенно начинает ускоряться, заставляя убрать свою руку от ее лица, перемещая ее на макушку головы, зарываясь пальцами в волосах девушки. я чувствовал как постепенно злость и неприятное напряжение начинали отступать, словно мой разум очищался от всех моих загонах, отодвигая их на второй план. мое тело слишком бурно реагировало на стеллу, так что руки неконтролируемо вздрагивали, а колени подкашивали мои ноги, поэтому я едва мог найти в себе силы, чтобы удержаться. если бы не руки стеллы на моих бедрах и стена позади меня, я бы точно уже распластался по полу. когда максвелл замедляется, все мое тело пронизывает мелкой россыпью мурашек, после которой я чувствую очередной прилив жара и приятное напряжение внизу живота, стягиваемое тугим узлом. если бы она ускорилась, то все бы закончилось уже сейчас, потому что сдерживать себя было крайне трудно, но к счастью весь мой организм был во власти девушки, поэтому она контролировала тот самый момент разрядки, который уже был на подходе.  размыкая губы и проводя по всей длине языком, стелла, тем самым, снижала давление и давала мне пару секунд успокоиться, хотя успокоением это трудно было называть. стоило мне бросить в ее сторону взгляд, как она вновь прислоняется ко мне губами, целуя и вновь впуская в себя, медленно погружая его в рот на всю длину. в этот момент я затаил дыхание, не специально, оно само так вышло, как будто дыхательные пути парализовало и я больше не мог ими пользоваться. запрокинув голову, слегка приподнимаюсь на мысках, сильно упираясь спиной о стену, затем снова опускаясь, накручивая ее хвост себе на кулак, после чего потягиваю за волосы, чтобы она слегка приубавила свой пыл, иначе я здесь задохнусь. сорвавшийся с моих губ стон во время того, как она медленно проводила языком по нему вверх, по всей видимости немного вразумил ее и она стала действовать уже не так напористо, перемещая свою руку мне на запястье, тем самым давая понять, чтобы и я ослабил свою хватку. дыша глубже, позволяю действовать ей в том темпе, который ей казался более подходящим. с каждым движением_манипуляцией стеллы, с моих губ срывался короткий стон, с каждым разом становящийся все громче и протяжней. мое тело снова сковывает и я опять начинаю потягивать за волосы максвелл, но на этот раз ни стоны, ни волосы ее не приводят в чувства. — jes... — срывается с моих губ, когда я чувствую напряжение в животе и бедрах, мелкую дрожь в руках и коленях. — i think it's... — едва ли понятно проговариваю я, закрывая глаза и отпуская ее волосы, вновь упираясь в стену, позволяя стелле завершить то, к чему мы так долго шли. — damn stella! — уже громче и более четче произношу я, распахивая глаза, чувствуя, как стремительно возрастает температура в моем теле и начинает кружиться голова. я поддаюсь вперед, когда максвелл доводит меня до пика, останавливаясь и смыкая губы у самого основания, и обхватывая рукой моего измученного за сегодняшний день приятеля. медленно, слишком медленно она проделывала свои действия, проводя губами и пальцами вверх, наконец выпуская его из себя.

продолжая двигаться в умеренном темпе, время от времени поднимаю глаза вверх, чтобы насладиться красноречивым выражением любимого лица, за которым мне нравилось наблюдать в такие моменты не меньше, чем слышать учащённое дыхание и стоны, то и дело срывающиеся с губ джозефа. словами не описать, как сильно меня радовал тот факт, что он никогда не сдерживал своих эмоций, потому что то, что читалось на его лице каждый раз, когда я находилась внизу, прямо как сейчас, мотивировало меня и заставляло опускаться на колени снова и снова для того, чтобы подарить ему несколько минут удовольствия. многие сказали бы, что я сама ничего из этого не получаю [what a bullshit], но это совсем не так. в каком-то смысле, конечно, да, но... все дело в отдаче, понимаете? даже если бы я позволила ему парой минут ранее усадить себя на раковину и продолжить_закончить начатое, но при этом не получала бы в процессе никакой ответной реакции от него, это было бы в разы хуже чем то, что происходит сейчас [to get off and to be satisfied are not necessarily the same thing, you know]. чувствуя, что в лёгких заканчивается воздух, отстраняюсь, продолжая, тем не менее, ласкать его руками. тяжело дыша, сглатываю слюну и вновь поднимаю взгляд на тайлера, с протяжным смешком растягивая губы в улыбке. когда его ладонь ложится на мою макушку, я прикусываю влажную губу и, не переставая смотреть мужчине прямо в глаза, подаюсь вперёд, чтобы вновь провести языком по всей длине, особое внимание уделяя головке, дразня и играясь с ней, а после впуская в рот, закрывая глаза наслаждаясь мурашками, что россыпью побежали по телу, когда джозеф запустил пальцы в мои волосы, собирая их в хвост [that's much more better, thank you, hun]. я и правда была дурочкой, когда надеялась, что смогу сделать это и остаться спокойной: мне не только стало жарко, хотя всего лишь пару минут назад я мёрзла, но ещё и в животе появилось приятное напряжение, которое только усиливалось с каждым мои движением и с каждым выдохом мужчины. о, а ещё его пальцы, нежно касающиеся моего лица, делу не помогали. слава богу, он убирает руку, когда я, поднимая взгляд на него, ускоряюсь, однако моя радость длится недолго, и стоит ему зарыться ей в мои волосы, я понимаю, что от этого возбуждения нет спасения. как я вообще могла думать иначе, если даже его голос в телефонной трубке иной раз может заставить меня почувствовать это, если даже один взгляд может зажечь во мне желание? наивная.

сделав пару глубоких вдохов, начинаю покрывать поцелуями кожу у основания и низ живота, но это продолжается всего лишь несколько секунд, после которых я возвращаюсь к прежнему занятию, приподнимаясь и впуская в себя сверхчувствительный орган на максимум, с некой гордостью чувствуя, как джозеф приподнимается на ногах и вжимается в стену. я на полном серьезе ловила кайф каждый раз, когда происходило нечто подобное, когда он забывал, как дышать, как говорить и как ходить. не выпуская его ни на миллиметр, я умудряюсь совершить пару фрикций, и я бы продолжила их делать до тех пор, пока у меня не закончился бы воздух, но мужчина даёт мне понять, буквально пытаясь легонько оттащить меня за волосы, что я слегка переусердствовала, хотя его стон, под который я все же отстраняюсь, говорит о том, что ему очень даже нравятся мои чересчур большие старания. но так и быть, этот один-единственный раз я позволю немного поуправлять процессом. начав шумно дышать, бросаю взгляд на лицо тайлера и, ухмыляясь, касаюсь его запястья, намекая на то, что больше нет нужды так крепко стягивать мои пряди. мне не было неприятно, нет, скорее, даже наоборот, ведь волосы — моё слабое место, но в этом-то как раз и проблема. все происходящее и без этого бешено заводило меня, а я и вовсе уже начинала немного жалеть о том, что оттолкнула его тогда [на самом деле нет]. если он продолжит в таком же духе, нам точно придётся задержаться здесь ещё дольше, ведь он не единственный, кто истосковался по этому всему за эти долгие недели разлуки. тай ослабляет хватку, и я вновь смыкаю губы вокруг его ”приятеля”, начиная двигаться и опираясь руками на его бёдра и даже не думая останавливаться на этот раз — уж больно ласкали мой слух его стоны, которые с каждой секундой становились все более несдержанными и протяжными. он вновь пытается меня остановить, но я не слушаюсь, не просто не сбавляя обороты, а даже прибавляя немного, приподнимаясь и с каждым движением впуская в себя ещё больше плоти, чем до этого. если бы у меня была возможность, я бы обязательно начала ухмыляться, когда мужчина едва выдавил из себя несколько обрывистых фраз, не в силах даже закончить мысль, но я и так все прекрасно поняла. несколько секунд грея самую чувствительную часть его тела в своём горле, медленно начинаю отстраняться, чтобы сомкнуть губы вокруг кончика, лаская его языком, но едва я успеваю это сделать, джозеф подаётся вперёд, проникая обратно. взявшись рукой за основание, я погружаю его ещё чуточку глубже, всем своим телом чувствуя накрывший мужчину оргазм. его дрожь и жар передаются и мне, а его частое дыхание вперемешку со стонами вызывает у меня очередную порцию мурашек и заставляет напрячься не только мой живот, но и все, что ниже. черт бы тебя побрал, тайлер джозеф, you just can't cum without turning me on, can you? спустя несколько секунд, наконец, подняв взгляд, медленно выпускаю его из себя, на прощание облизывая кончик и растягивая губы в довольной улыбке, созерцая состояние мужчины.

РЭНДАЛ И ЖОЗИ

Самолет постепенно разгоняется, заставляя меня только плотнее прижаться к спинке кресла и в итоге закрыть глаза. Марко слишком увлечен наблюдением за происходящим за бортом и вряд ли заметит мое испуганное лицо и общее положение тела, тем самым позволяя мне не беспокоиться на этот счет. Перелеты никогда не пугали меня и только, наоборот, завораживали. Помню, как с восхищением наблюдала за Атлантическим океаном, когда мне было десять, и мы с родителями летели в Париж на короткие каникулы. То же самое мне удалось проделать и с Марко прошлой весной, пусть и изысканность французских городов и улиц его не слишком заинтересовала, а Диснейленд оставил огромный отпечаток в копилке воспоминаний мальчугана. Однако, с течением времени, я до ужаса начала опасаться взлетов и посадок, переживая, что огромная металлическая коробка с живыми людьми рухнет на землю с оглушающим грохотом. Но все же, моему сыну необязательно знать обо всех страхах и опасениях, что время от времени пробуждают знакомое чувство тревоги внутри. Куда приятнее усиливать в нем веру в то, что его мама способна практически на все и может считаться неким подвидом супер героя нынешних дней. Чувствую, как до конца неизведанные физические силы воздействуют на мое тело, а затем все заканчивается без каких-либо осложнений. Все прошло хорошо. Благодаря этому, распахиваю глаза и перевожу взгляд на сынишку, который завороженно прилип к стеклу иллюминатора. Неудивительно, ведь его новый герой отлично летает, и это короткое путешествие лишь толкает воображение мальчугана на изобретение новый подвигов. Нежно улыбаюсь, и перевожу взгляд на сидение прямо перед собой. Можно отстегнуть ремень и походить по салону, пусть я и не наблюдаю в этом действии некой срочной необходимости. Вижу высокую прическу старушки спереди и зачем-то мысленно сравниваю ее с Мардж Симпсон, пожалуй, тем самым пытаясь отвлечь саму себя от не совсем приятных мыслей, витающих в сознании. Совершенно детский и по наивному глупый подход к отношениям между двумя взрослыми людьми, но бороться с подобным развитием событий не так просто, как мне бы хотелось. Стоит ли упомянуть длительную передышку, в течение которой мужчины существовали под ярко-красной надписью «табу», или, быть может, несколько свиданий, во время которых глаза представителей противоположного пола расширялись так испуганно, словно растить сына в одиночестве сродни жестокому преступлению против человечности? За последние годы мои «серьезные отношения» могут быть измерены исключительно цифрой ноль, и от этого я жутко нервничаю, словно студент-медик перед первой операцией. Прекрасно владея теорией и, как бы то ни было, являясь не самым глупым человеком на свете, я все еще нахожусь в безвыходном тупике. К чему эта срочность отъезда, и почему нам до сих пор не удалось поговорить? Кажется, мы созванивались в Атланте куда чаще, чем при расстоянии в несколько штатов. It seems extremely wrong, you know. Что-то внутри продолжает меня беспокоить и, говоря откровенно, это, пожалуй, та самая причина, почему мы с Марко сейчас обедаем сэндвичами и колой в самолете. Разумеется, я могу предоставить тысячу других, вроде «я волновалась», «очень скучала» или «друзья отдали билеты», но та единственная, что подвигла совершить полностью авантюрную поездку, включает в себя ничем неприкрытые подозрения и сомнения. What will I find there?
Достав из ручного багажа пару игрушек для сына, вновь опускаюсь в объятья довольно удобного сидения в салоне. Марко уже обзавелся парочкой приятелей, с которыми обсуждает что-то невероятно важное для шести лет, пусть и делает это чуточку громче, чем положено. Рискуя навлечь на себя гнев нескольких усталых пассажиров, не спешу исправлять ситуацию, и попросту перевожу взгляд налево, где виднеются пушистые облака. Изначально сознание заманивает такой расслабляющей пустотой, но затем, я вновь мысленно возвращаюсь к тому же, с чего начала этот день и вчерашний тоже. Ты не похож на очередного фокусника, которому прекрасно удается лишь магия одного волшебного трюка исчезновения. Если бы ты преследовал какую-то конкретную цель, вроде появления в моей спальне, твой силуэт давно бы исчез в лучах пробуждающегося солнца. Можешь себе представить, как я боялась отправиться на работу после нашей первой ночи? Уверенность в холодном молчании с твоей стороны вместе с десятком других признаков избегания одной лишь Джози Кларк разрасталась с каждой минутой. Однако, тебе удалось поразить меня и не ударить в грязь лицом, как делали остальные. Возможно, только тогда я смогла поверить в то, что ты, действительно, особенный. Среди тысяч одинаковых мировоззрений и схожих характеров, тебе удалось уверенно привнести нечто новое, незнакомое и слегка пугающее, в мой вполне стабильный мирок, который крутился только вокруг сына и как следствия необходимости — работы. Этот ореол идеальности разрастался вокруг тебя с пугающей скоростью, на которую я смело закрывала глаза, вдруг поверив, что заслужила быть счастливой после всех тех лет. Разумеется, сейчас и в течение последних нескольких дней, внутренний голос ехидно справляется о нынешнем состоянии отметки на измерителе все того же пресловутого счастья, заставляя вновь и вновь задаваться одним и тем же вопросом: was it something I did? Мне потребовалось время, чтобы научиться не винить себя за любой разрыв или провал, однако, постепенно я вновь к этому возвращаюсь. Может, нечто важное все это время лежало на поверхности, пока я с упоением рассказывала Марко сказки о храбрых принцах и влюбленных в них принцесс? Твоя улыбка казалась такой честной и искренней, а взгляды серьезными и убедительными, что мне попросту неизвестно, откуда должна была возникнуть почва для сомнений. Джозефин Кларк никогда не являлась специалистом по отношениям, и все же продолжает сомневаться, что проблема кроется исключительно в ее наивности и недальновидности. Пожалуй, я успела заслужить хотя бы элементарное прощание, если наша последняя встреча должна была стать последней во всех возможных проявлениях. People always leave but you own me the last goodbye and at least one reason why. Если мысленно ты давно перевернул страницу своей жизни и не собираешься утопать в оправданиях, а мое неожиданное появление послужит только лишь доказательством некой навязчивости, я все равно не пожалею о том, что делаю. Не исключаю вероятности того, что для тебя это обычное дело, однако, я привыкла жить по-другому. And be aware of what the hell is going on.
— Мам, а Рэн нас встретит? — Марко тормошит меня за рукав, пока я всматриваюсь на ленту транспортера, выискивая глазами наш чемодан. Необходимости в нем как таковой не было, но желание мальчика взять с собой побольше игрушек я решила выполнить. Хотя бы в присутствии сына в своей жизни я могу быть уверена ближайшие лет двенадцать, а потом запру его в нашем доме и не отпущу в университет, дабы не умереть от одиночества и скуки. — Нет, солнышко. Ты же помнишь, что это сюрприз? — подмигиваю сынишке, пытаясь вести себя как можно непринужденнее. Находясь в одном городе с тобой, Рэн, на сердце становится еще тяжелее. Словно, когда мы с сыном появимся в твоей квартире, то обнаружим там застывшее тело или десяток детей вместе со счастливой женой. Это понятие сюрприза слишком растяжимо, ведь он вполне может оказаться и неприятным, провальным и шокирующим; он станет неожиданностью не только для тебя, но и для меня самой. Неведение — худшее, что со мной когда-либо происходило, ведь все-таки знать гораздо проще, чем мучиться в догадках и тонуть в постоянно набегающих волнах неопределенности. Везу чемодан рядом с собой, не спуская глаз с сына, который считает себя слишком взрослым, чтобы передвигаться со мной за руку. Пусть он и знает о существовании стоек информации, мне бы не хотелось проверять, как он усвоил многочисленные уроки, подготовленные скорее моей паранойей. Ведь если что-то случится он останется один и должен будет дожидаться приезда моих родителей. Если что-то случится, мой мальчик должен будет принимать решения самостоятельно. — Давай поедем на этом такси? — кажется, эта машина ничем не выделяется среди прочих, но я только лишь согласно киваю и позволяю водителю уложить наш чемодан в багажник. А затем произношу твой адрес, пристегивая ремень безопасности и постоянно оборачиваясь, чтобы проверить сына. Делаю это, дабы не вздрагивать от каждого поворота и малейшей остановки у светофоров, ясно осознавая, какая по истине идиотская затея возникла в моей голове. Этот приезд в Калифорнию был совершенно незапланированным и совершенно ничего не даст. Я даже не знаю, что должна сказать, ведь в голове словно образовалась дыра, которая с радостью поглощает все достойные мысли и варианты развития событий. Нахмурившись из-за дороговизны такси в этом городе, получаю чемодан и с грустью смотрю на здание прямо передо мной. Хороший район и возвращение в тот же знакомый тупик: у меня нет других вариантов. — Как думаешь, Рэн обрадуется? — мне хочется неопределенно пожать плечами, чтобы не обещать ничего лишнего маленькому человечку. Возможно, я сумасшедшая и из-за отсутствия этого прекрасного мужчины в моей жизни несколько дней, я начала сходить с ума и придумывать небылицы. Потенциально нас может дожидаться крайне теплый прием и искренняя улыбка на лице, пусть и процентная вероятность этого исхода неточна. — Будем надеяться, что мы его от отвлечем от важных дел, — нажимаю на кнопку этажа, высчитав тот, на котором находится нужная квартира. Сердце бьется так громко, что я бы не удивилась, если бы ты это услышал из своей квартиры. А что если тебя нет дома? Нам придется сидеть на чемодане прямо под твоей дверью? Тут же одергиваю себя от столь несуразных предположений, однако все еще чувствую себя слишком неуютно. — Рэн, — скованно улыбаюсь, ведь погрязла в уверенности того, что мы тебя попросту не застанем и тем самым, мне удастся избавиться от неловкости. Твоя собака отвлекает внимание сына на себя, пока я судорожно пытаюсь сообразить, с кем она жила во время твоего отсутствия. Не сама ведь открывала пачку с кормом, верно? Still it seems like, I'm trying to accuse you in something. But it's okay. See Josie? It's totally fine. — Мы просто хотели тебя увидеть и убедиться, что все в порядке. Ты так и не перезвонил, — кажется, звучит это с легким упреком, но слишком поздно забирать слова назад или переиграть интонацию. Так же коротко целую тебя в щеку, но все же не сдерживаюсь и хмурюсь. Yeah, it's all about my son and it was my idea. I should remeber that. — So, how are you? — стараюсь произнести как можно бодрее и непринужденнее, не желая выглядеть конченной психопаткой в твоих глазах. Поставила себе задачу радоваться и радуюсь нашей встрече, не думая, что мне нужно больше. — Прости, что приехали без предупреждения, — ведь ты не брал трубку. — Мы можем уехать в отель. Или остаться у тебя, если это удобно. Мы точно не хотим тебе мешать, — слишком нервничаю, от того и продолжаю говорить, словно у меня не было компании в течение нескольких последних лет. — I'm glad to be here, — несмотря на многочисленные вопросы и легкое раздражение твоим молчанием; несмотря на тысячу причин иного рода, я все равно рада находиться в одном помещении с тобой. Нужно только сделать несколько глубоких выдохов, чтобы полностью это осознать.

ХЕЙЗЕЛ И ЛЭНС
b u r y   y o u r   t h o u g h t s   a n d   f a l l   a s l e e p , find out i was just a bad dream
d o n ' t   t e l l   m e   w h y ,   k i s s   m e   g o o d b y e
F o r   w e   w e r e   n e v e r ,   n o w h e r e ,   n e v e r ,   g o o d b y e
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … b04ade.gif https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … 88d4d3.gif
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
T H E N » . Больничный коридор ни чем не примечателен, но все интереснее, чем молча разглядывать безликий потолок в своей палате. Мне скучно, мне чертовски надоело проводить двадцать три часа в сутки в постели, погружаясь в безмолвное бездействие. Screw it. Когда мне надоедает окончательно, я плюю на неподъемный гипс на левой ноге, заметно затрудняющий мое передвижение по палате, и пару костылей у больничной койки, которые ты сама собственноручно и оставила там с самой заботливой улыбкой, когда я громко выругался и заверил тебя в том, что в гробу я видел это дерьмо, а если твои преданные Чип и Дэйл попытаются меня переубедить, то я не побоюсь использовать костыли в качестве единственного оружия после одноразовой вилки. Можно было соврать и для галочки ответить, что этому меня научили в армии, однако с парой необразованных сопляков я могу справиться и сам. Моя упертость не лучший друг и советчик, но пока я уверенно хватаюсь за перилу у лестницы и прихрамываю прямо с гипсом на ее ступенях, я ощущаю ту самую свободу, которую ты у меня отобрала. Вижу твою макушку в толпе на первом этаже среди снующих туда-сюда врачей, ординаторов, и интернов, и безошибочно узнаю этот взгляд. Ясно, сейчас опять будешь на меня кричать и обвинять в том, что это я порчу твою работу и мешаю костям срастаться правильно. Тебе обязательно быть такой занозой в заднице? Зачем ты поднялся с постели, я же запретила тебе. И снова этот укоризненный взгляд; ты расстроена, зла и разочарована одновременно, зачем-то хочешь подхватить меня под локоть, как будто бы твои сорок пять килограмм костей здесь что-то решают. Я и без тебя знаю, что я заноза в заднице и постоянно мешаю тебе выполнять твою работу — гоняю твоих интернов, а теперь я даже окреп и после обеда пытаюсь убить кого-нибудь из них в пример остальным; отказываюсь добровольно-принудительно прокатиться до рентген-кабинета; не могу отвечать на твои вполне серьезные вопросы вполне серьезно без детского желания отшутиться, а еще иногда отказываюсь от больничной еды в знак протеста. Мешаю тебе заботиться обо мне и выполнять свой врачебный долг, ведь когда-то, уверен, ты принесла громкую заученную клятву, но кто бы мог подумать, что мы с тобой снова словим дежавю. Ведь я уже был здесь. И уже запугивал твоих интернов. И ругался с охраной, отказывающейся выпускать меня, бледного под цвет больничных простыней, на прогулку по зеленой территории позади больничного корпуса. Тебе будто бы доставляет извращенческое удовольствие запирать меня здесь снова и снова, но с разницей лишь в том, что в тот раз ты надеялась удержать меня от очередных ошибок и не дать вернуться, а сейчас я убедил тебя в мало значимости того факта, могут ли меня пристрелить, а я все равно найду, чем себя угробить. И ты не веришь мне, не веришь, что инстинкт самосохранения практически начинает равняться нулю, когда каждый день рискуешь своей шкурой. Человеческая жизнь бесценна и одновременно с этим ничего не значит, если ты родился последним гавнюком. Простая истина, которую ты все никак не поймешь и хмуришься, постоянно хмуришься, глядя на меня, некрепко стоящее перед тобой на одной ноге разочарование. А то что? Привяжешь меня к постели? Не хочу тебя расстраивать, но ты опоздала где-то на полтора года. Слишком сложно удержаться от самодовольной ядовитой ухмылки, дабы не сдавать позиций и уж точно не оставаться в долгу перед очередным едким замечанием в мой адрес. Пусть я и пожалел о сказанном в ту же минуту. Ты не заслужила получить от меня очередной толчок в спину, ведь это был твой осознанный выбор. Тебе не хотелось ждать звонка от Фила и нервно теребить кольцо на безымянном пальце, то и дело ожидая плохих новостей и вздрагивая каждый раз, как только звонит твой телефон. Я боялась, что они позвонят мне и скажут, что ты погиб. Истек кровью, подорвался на мине — не имеет значения как ты исчезнешь, но ты исчезнешь не просто из моей жизни. Ты исчезнешь навсегда. So, please. И когда твои слова так четко звучат в моих ушах, ты молча разворачиваешься и уходишь, и, знаешь что, правильно делаешь. Я обидел тебя и повел себя недостойно, эгоистично, по-скотски, так в своем стиле, что аж зубы сводит от желания догнать тебя, попытаться остановить, и просто извиниться для разнообразия. Но я остаюсь на своем месте и не могу даже отвернуться, только разглядывать твой удаляющийся силуэт снова и снова, пока ему не посчастливится спрятаться за чужими спинами в толпе, только это удается мне блестяще, как и вести себя, словно идиот, в твоем обществе. Обижать, ранить, наказывать, казнить, поучать, припоминать, унижать, доказывать — я бы мог сгореть в своем собственном аду уже только за это. Но я должен уважать твой выбор. Должен отпустить и смириться с этой потерей, ведь уже однажды отпустил тебя вполне осознанно. Хотел, чтобы ты начала нормальную жизнь без эмоционального груза и чувства вины за наше расставание после всех этих лет сумасшедшей привязанности друг к другу. Если где-то там, в Сиэтле, не может уснуть один, то где-то тут, в Сан-Диего, включается свет на другой кухне. К нам применимо это «слишком» не только на том уровне, который и передать невозможно, пусть то, что происходит сейчас, не просто неправильно — оно идет вразрез с любимыми канонами и жизненными устоями в этом мире. And this is wrong, this is definitely awfully wrong. I don’t know, maybe life is about learning to be whole in the brokenness.
» N O W . Теперь ты ждешь не меня. В девяти случаях из десяти ты ждешь не меня, разве что, иногда тлея слабую надежду, что однажды я все-таки словлю пулю, и тебе больше не придется мучиться воспоминаниями или сгорать от желания набрать мой номер в минуту крайнего отчаяния. Ты больше не спросишь, как прошел мой день и не отшутишься для меня в ответ. Ничего не будет как прежде и даже самый лучший в мире секс не сможет этого исправить. Вчера я проснулся от кошмара, от липкого ужаса, что последних двух лет и стабильности в моей жизни больше нет. Я видел пистолет в своей руке и слышал твой крик, стоя где-то над пропастью, с руками, по локоть в крови. Проснувшись, я лежал в давящей на барабанные перепонки тишине, и видел всю эту безнадегу так ярко и четко — чувствовал запах мокрой земли даже спустя десять минут. Даже в ожидании рассвета, готов поклясться, даже ведя мысленный отсчет до пяти утра, попутно превращая свою постель в негласный пункт ожидания. Я бы мог лежать там, в полном оцепенении, до утра, или видеть лицо Трэвиса за секунду до того, как он просил передать Лори, что любил ее даже после их развода. Я никогда не забуду, как мучительно медленно его покидала счастливо прожитая жизнь, как огонек в его глазах угасал, как хрипло он дышал через раз, захлебываясь собственной теплой кровью. Сколько раз я представлял себя на его месте? И снова загремев в больницу, я слышал этот гулкий хрип, когда пытался позвать тебя по имени и видел ужас в твоих глазах. Самый настоящий первобытный ужас и расширяющиеся зрачки. Металлический сухой привкус крови во рту и внезапное облегчение, стоило моей темно-бардовой крови хлынуть прямо на твой белоснежный халат. Я почти не чувствовал боли, потому что отключился на несколько минут, но отчетливо помню, как судорожно пытался найти твою руку своими похолодевшими пальцами и повторял только одно. It’s okay. It’s okay, Hazel. Just let me go. Теперь я вижу это в своем повторяющемся сне, и теперь мне ничего не остается, как только надеяться, в своей собственной постели, что сегодня я просто вырублюсь и не увижу перед глазами своего умирающего друга или твои округляющиеся от страха глаза. Становится сложно отличить реальность от сна и если бы я мог, я бы сейчас с радостью разглядывал потолок своей небольшой квартиры, а потом бы с облегчением выдохнул — мы столкнулись в аэропорту и это всего лишь дурной сон. Ты не говоришь мне, что собираешься изменить свою жизнь, а я не отмалчиваюсь, разглядывая тебя, будто бы в первый раз. Я не могу обнять тебя или прикоснуться к твоей руке, как и прежде, и нужно что-то сказать, только вот нужных слов не подобрать. Какое имеет значение, что я сейчас тебе отвечу, если хочу ответить совершенно не это? — Ты же знаешь, я не могу с тобой это обсуждать, — усмехаюсь, припоминая свою старую привычку разделять семью и работу, а, может, мне просто не хочется вмешивать тебя во все это. Я привык защищать близких мне людей даже от нелицеприятных подробностей, поэтому предпочитаю переводить тему даже в разговоре со своей матерью. Не хочется подставлять вас по удар, если какой-нибудь псих выйдет на тропу мести, знаешь ли. — Когда одним головорезом становится меньше, то где-то непременно появляется еще один. Круговорот мудаков в природе, — философски подмечаю, бесцельно уставившись на мигающее табло в зале, чтобы только не смотреть на тебя в этот момент. Тебе не хочется пускаться в долгие нудные разговоры ни о чем, да и мне, признаться, тоже; не вижу смысла притворяться, что теперь мы чужие, но ты прекрасно дала мне понять, что теперь я в твоей жизни сродни пустому месту, и, ладно, я готов допустить мысль, что все это вполне справедливо. Справедливо отвечать мне моей же монетой, когда свою жизнь кардинально менял я, оставляя тебя совершенно одну, и тогда меня не волновало, дождешься ли ты меня или нет. Я воспринимал тебя как должное и это моя главная ошибка. И если сейчас я без проблем могу получить доступ к твоему телу, если у тебя появится настроение, то твои чувства и мысли спрятаны где-то в сарае под огромным ржавым амбарным замком и находятся для меня под запретом. — Что у тебя там? Едешь в Диснейленд на выходные? — еще не понимая всей серьезности ситуации, я без спроса забираю у тебя бумаги и, нахмурившись, пробегаюсь по ним сосредоточенным взглядом. — А с каких пор Диснейленд переехал в Ирак? Ты серьезно собираешься подписаться на это дерьмо? — ладно, знаешь, мы оба совершили за нашу недолгую жизнь две сотни ошибок, но ехать черт знает куда черт знает зачем — это как? Зачем? Почему? Было бы здорово, если бы ты смогла мне все объяснить или сослаться на свое своеобразное чувство юмора, да черт возьми, я бы даже не отказался от второсортного розыгрыша, лишь бы все это оказалось нереальным. — Если это из-за того, что мы переспали и теперь тебе вдруг захотелось сбежать, то не утруждайся. Бежать так далеко? Серьезно? Мне давно уже не семнадцать лет и я прекрасно понимаю значение слова «нет». Ты послала меня, я тебя понял, но вот это все, — поднимая гребанные бумажки на уровень твоих глаз, чтобы ты попыталась их у меня отобрать, так себе развлечение, но если это все действительно происходит из-за меня, то я могу просто улететь обратно в Сиэтл, not a big deal. — Если не хочешь больше меня видеть, совсем не обязательно сваливать на другой конец света, чтобы там же и сдохнуть. Хотя если это такой новый способ меня отшить, то лучше выбери другой, — теперь мне уже все равно, что ты можешь в очередной раз на меня обидеться или вдруг развернуться и уйти, ведь я должен доказать тебе, что ты ошибаешься, а заодно и спускаешь свою жизнь куда-то к самому черту. Если тебе так хочется помогать людям, так останься здесь, в Сан-Диего, где ты гораздо нужнее, чем в палатке посреди боевых действий и без нормальных инструментов для элементарной ампутации. Ты понятия и не имеешь, с чем можешь столкнуться, и та Хэйзел, которую я люблю и знаю, наверняка бы уже давно взвесила все риски и приняла правильное решение. Остаться. Разница лишь в том, что оставаться здесь со мной ты больше не хочешь.

ЛЭНС И РЫЖАЯ
i see you clinging to your pinch of hope trying to get up in my bed
y o u   s h o u l d   b e   t h i n k i n g   o f   a   w a y   o f   m o v i n g   o n   i n s t e a d
N o ,   t h i s   i s   n o t   a b o u t   u s
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
В шумном маленьком баре почти осязаемые клубы сигаретного дыма окутывают горлышко пивной бутылки. Сегодня даже больше, чем обычно, когда я решаюсь заказать для себя второе пиво, оглядываясь на голос здравого смысла. Я всегда могу остановиться, но останавливаться сегодня мне не хочет. Самолет из Вашингтона приземлился в аэропорту Сан-Диего точно в шесть часов вечера, и мне понадобилось не больше двух часов, чтобы забросить вещи домой и принять холодный душ, чтобы взбодриться. Хотелось ударить себя по лицу пару раз, глядя на себя в зеркало, пока меня душит противное ощущение нерешительности. Наверное, нужно позвонить Хэйзел или отправить ей короткое смс, что со мной все отлично, и я уже в Сан-Диего, но она же все равно готовится к ночному дежурству. Вдруг кому-то она нужна больше, чем мне в ту самую минуту? Едва ли. Хочется грустно усмехнуться своему собственному отражению в мутном зеркале позади спины бармена, где отражаюсь только я и целая куча цветастых бутылок. Наверное, нужно позвонить Хэйзел прямо сейчас, из бара, и предложить выпить вместе, если у нее будет настроение; наконец, начать делать все правильно в противовес желанию надраться прямо здесь и сейчас. Наверное, нужно отдать ключи от машины бармену на тот случай, если второй бутылкой пива я все же не ограничусь, а потом мне придется прогуляться до собственного дома пешком — это вполне тихий безветренный майский вечер, почему бы нет. Потому что не хочу делать это в одиночестве. Опять. Снова. Так просто зарыться в него с головой, укрыться, как теплым одеялом, и как же сложно избавиться от его присутствия позади себя. Но моя привязанность к Хэйзел перевешивает и это, словно бы ради нее я готов отказаться от всего, что делает меня счастливым, пусть это и не самый лучший пример из жизни. Я сросся со своим одиночеством и даже позволил ему стать чем-то сродни второй коже, и это казалось мне вполне удобным. Ровно до тех пор, пока не пришлось сделать шаг вперед и убедить себя в том, что я готов бесстрашно отдаться этому чувству во второй раз. Глупо думать об этом прямо здесь, надеясь только на себя и эту бутылку пива, попутно прокручивая в голове детали расследования очередного дела в Вашингтоне. Бравые ребята из ФБР работают быстро и отлажено, и мне впервые понравилось работать в команде, а не просто принимать участие в расследовании. А сможем ли мы с Хэйзел стать кем-то вроде такой же отлаженной, как часы, команды? Сможем ли отпустить страхи и накопленные за все эти годы обиды и просто перестать уже обвинять друг друга во всех смертных грехах? Мне хотелось бы наивно полагать, что с этой задачей мы справимся не хуже, чем она с переломом бедра, а я с поимкой очередного говнюка, который вдруг решил, что он умнее всех вокруг, а большинство служителей закона начинает и заканчивает свой день коробкой пончиков. И, как только я успеваю об этом подумать, тут же вспоминаю, что неплохо было бы заказать бургер или еще чего-нибудь вполне себе съедобного, пока на часах еще нет десяти вечера и повар не свалил домой. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь оценить обстановку и сообразить, откуда сегодня здесь столько молодых ребят и шума, но, приметив в толпе твой худенький силуэт, чувство голода тут же отступило на второй план. Shit. Shit, shit, shit. Разочарованно поворачиваюсь на стуле к барной стойке и делаю еще пару глотков своего прохладного пива, прикрывая на секунду глаза и пытаясь уговорить себя не заводиться с пол оборота. В конце концов, Америка свободная страна, и ты можешь зависать в барах хоть каждый вечер своей никчемной бесполезной жизни, но я не просто так избегал встречи с тобой и даже сейчас стараюсь не попадаться тебе на глаза, в глубине души надеясь, что из-за такого громкого и увлекательного общения со своими придурками-малолетками ты меня даже не заметишь. Поворачиваюсь к тебе спиной и думаю о том, как было бы здорово исчезнуть из этого чертового бара по щелчку пальцев, или удариться в бега, или не прилетать сегодня из Вашингтона вовсе. Все-таки нужно было лететь обычным самолетом, а не радоваться подарку от начальства на халявный быстрый перелет до дома, и, как знать, быть может прямо сейчас я не чувствовал бы легкое прикосновение твоей руки к своему предплечью. Глупо было надеяться, что я сумею остаться незамеченным для тебя — твой хищный взгляд впивался мне в спину, и пару секунд назад я чувствовал это на уровне химии, чувствовал, как новое мерзкое ощущение взбирается вдоль позвонка к волосам на моем затылке. You found me, congrats.
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … 9e3d50.gif
i could see you wanting me to say
that me walking away was a big mistake
— Не старайся, я все равно собираюсь тебя игнорировать, — и даже не глядя в твою сторону, хмурюсь, сбрасывая твою ладонь, скользящую куда-то вверх по моему плечу к шее. Одно твое присутствие пробирает до мурашек с электрическим разрядом против моей воли, и именно это чувство заставляет меня пожалеть обо всем. О нашем случайном знакомстве в том баре, когда мне нравилось подшучивать над тобой, ведь никакой определенной цели я не преследовал. Пил свой джин с тоником и сам не заметил, как заигрался вместе с тобой в эти игры, негласно позволяя тебе одержать верх. Ты не так глупа, как кажешься на первый взгляд, и это стоит отметить, если вдруг я вновь начну думать о тебе, как о недалекой поверхностной дурочке. Ты мастерски обвела меня вокруг пальца своей улыбкой и невинным взглядом, и я, если говорить начистоту, до сих пор не могу понять, ради чего ты все это затеяла. Неужели ради пары бокалов бесплатной выпивки? Да ладно, серьезно? Тебе хоть двадцать есть? Признаться честно, не знаю, и знать не хочу, даже находиться здесь с тобой мне неприятно, и очень хочется попросить тебя уйти, а не вздыхать удрученно, когда ты усаживаешься рядом со мной. Остается только убедить в этом себя самого — не смотреть на тебя, не разговаривать с тобой, не запоминать чересчур сладко — приторный запах твоих духов и твой смех. Не позволять всему этому без спроса, бесцеремонно, взять и отпечататься на задворках моей памяти, ведь нам обоим это ни к чему. Будет лучше, если ты так и останешься для меня девчонкой из бара, а я просто тот самый идиот, который накинул тебе на плечи свою куртку, чтобы ты не замерзла в ожидании такси. Мы разошлись полюбовно, но тебе доставляет удовольствие следить за мной, или, может, ты действительно заигралась и уже не видишь разницу между нами. А она довольна существенная. И я вновь и вновь задаюсь вопросом — что ты здесь делаешь? За тем столиком твои друзья наверняка уже кидают в твою сторону задумчивые взгляды и не понимают, куда ты делась, и зачем снова надоедливо крутишься вокруг меня. Неужели с ними тебе так скучно и гораздо интереснее проводить время в обществе кого-то вроде меня? Я не претендую на звание самого разговорчивого «друга по бару» и тем более не собираюсь вести светские беседы с какой-то соплячкой, заискивающе заглядывающей в мое лицо. А самое смешное в том, что если я сорвусь и нахамлю тебе, то ты только попросишь добавки и спасибо мне за это скажешь; проведешь кончиком языка по губам и нагло прищуришься. Идиот. Я точно идиот, если не выдерживаю и двух минут, чтобы не смотреть на тебя; невольно пробегаюсь глазами по линии твоих неприкрытых платьем плеч и непослушным рыжим волосам. Слишком яркая помада (мне уже не нравится), и ты забрасываешь ногу на ногу, пытаясь придвинуться ко мне поближе, говоришь что-то в ответ, пока у меня достаточно хреново получается тебя игнорировать. Ладно, провалился я с треском, попробую еще раз, но, постойте, я вполне узнаю этот затуманенный взгляд. — Разве тебе уже продают выпивку? — вопрос назрел сам собой, когда ты не особо трезво подперла щеку рукой и тут же недовольно закатила глаза, ведь пялюсь я не твои колени вопреки всем твоим ожиданиям. И это к лучшему: думай обо мне, как о зануде, и просто сваливай к своим недоумкам друзьям, а меня оставь в покое. — Слушай, я просто пришел сюда выпить, и у меня была паршивая неделя, — действительно ведь паршивая и загруженная, и все, чего мне хочется, это сделать еще пару глотков прохладного пива. Вот что сможет успокоить меня наверняка, пока ты все еще изучаешь взглядом мой профиль, а я старательно делаю вид, что не замечаю эти двусмысленные взгляды слишком юного на мой взгляд бармена. Нужно просто не смотреть в твою сторону еще минут пять, и тогда тебе наверняка надоест на меня вешаться и улыбаться слишком широко, от чего мне опять и опять хочется провалиться под землю. Ты ставишь меня в дурацкое положение, и, клянусь, я нахожусь в двух минутах от звонка твоему отцу. Кто бы мог подумать, что для меня окажется непостижимо сложным сидеть здесь с каменным выражением лица и делать вид, что тебя не существует вовсе, но, когда в мою голову закрадывается абсурдная мысль, я замираю на мгновение — а что, если я не хочу делать вид, что ты для меня не более, чем пустое место? Хочется верить, что мой мозг решил сыграть со мной злую шутку и убедить в том, чего нет, ведь на самом деле я все еще жду звонка от Хэйзел и точно уверен в том, что не натворю ошибок. Я не тот парень, который станет изменять только потому, что его оставили в баре одного без сигнализации; я все таки считаю себя достаточно зрелым и взрослым для таких глупостей, ведь в этом мире есть вещи поважнее секса в туалете с малолеткой или мимолетной связью после бутылки выпитого джина. Хэйзел всегда доверяла мне, и не зря, а тем более сейчас, когда между нами все так запутанно и сложно, мне не хочется все усугублять. Любое неверное решение, любой неверный за этот вечер выбор, все это может оттолкнуть меня не просто на два шага назад, а на целую сотню. Если она перестанет мне доверять просто из-за того, что какая-то рыжая девчонка не дает мне прохода, я добровольно выйду в окно. Но как объяснить это тебе? Кажется, я уже раза три повторил, что у меня есть девушка, но тебя это не остановило — помнится, ты положила голову на мое плечо и томно вздохнула, будто бы сей факт огорчил тебя до глубины души. Странно, что я до сих пор все еще не выгляжу бесчувственным сухарем в твоих глазах, когда отворачиваюсь от тебя так явно и пропускаю мимо ушей все, о чем ты говоришь. Потому что мне действительно не интересно. Не интересно скользить по тебе взглядом, как сделал бы на моем месте абсолютно любой мужик, но в таком случае я начну считать себя извращенцем, потому что дети меня совершенно не привлекают, а тебе, на вид, не больше восемнадцати. В любом случае, если ты не уберешься отсюда по доброй воле, то мне придется либо применить силу и вернуть тебя за тот столик, где много пьют и смеются, либо же удалиться самому. И, знаешь, второй вариант все больше и больше кажется мне довольно заманчивым. Да я бы с большим удовольствием прогулялся пешком до своего дома, чем в очередной раз искушать судьбу или снова сидеть здесь со скучающей физиономией, потому что твое общество мне наскучило. Если есть в этом мире очевидные вещи, которые я упорно отрицаю и не хочу признавать, то, боюсь, это одна из них.

ЛЭНС И ХЕЙЗЕЛ
Y o u   c a n n o t   s a v e   m e
i t ' s   n o t   t h e   t i m e   t o   b r e a k   u p   t h i s   l o v e ,
k e e p   i t   t o g e t h e r   n o w ,   i t ' s   n o t   t h e   t i m e   t o   b r e a k
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .   
Сложно жить в мире, где не случается ничего хорошего. Подсознательно готовить себя к  столкновению с очередной неудачей, грозящейся обернуться самой настоящей катастрофой. Я уже и не помню, когда со мной случалось что-то хорошее, ну, разве что, в те дни, когда ты позволила себе отбросить предрассудки, а мне стянуть с тебя узкие неудобные джинсы. Несколько часов забытья могут подарить лишь хрупкую иллюзию, в то время как понятие абсолютного счастья по-прежнему не существует. Было когда-то время, и мне не хотелось это признавать, но война изменила все. Восприятие, ощущение — и мне пришлось с этим смириться. Сложнее всего было уезжать от тебя на полгода и погружаться в самый настоящий ад, а потом просто взять и вернуться к тебе на пару недель, словно бы ничего не произошло. Но я убивал людей во имя чего-то светлого и важного, старался не думать, что они чьи-то мужья и отцы, может, кого-то из них ждала в Сан-Диего такая же Хэйзел. Ты встречала меня в аэропорту несмотря ни на что: могла отложить срочную операцию на пару часов или отказаться от такого необходимого тебе сна, лишь бы снова обнять меня и почувствовать то долгожданное спокойствие. Тогда я понимал, что не только я на полгода окунался в ад с головой — ожидание было мучительно и для тебя. Невозможно забыть твое лицо в тот момент, когда ты видела меня живым и невредимым, и, готов поспорить, свой момент абсолютного счастья ты находила в те недолгие минуты спокойствия, прижимаясь ко мне так крепко, как только могла. А потом спираль закручивалась вновь и уже наутро ты с горечью понимала, что через несколько дней мне опять придется уехать. И речь вовсе не о визите домой, в Сиэтл, чтобы навестить родителей — наша короткая от беспокойствия передышка длилась ровно две недели, когда тебе совершенно не хотелось отпускать меня. Это ощущалось во всем: в прикосновениях, поцелуях, даже в том, как мы занимались любовью в твоей или моей квартире; порой, еле успевая закрыть за собой дверь и сбрасывая куртку прямо в коридоре, а, порой, еще не проснувшись, когда тебе в очередной раз снится кошмар о том, что меня больше нет. Все это действует на тебя так странно, но я не могу винить тебя в этом, потому что знаю, что следующие полгода я не буду иметь возможности любить твое тело, но буду все так же любить тебя. Во время наших сеансов доктор Уоррен говорит, что мой посттравматический стресс наложил свой отпечаток и на тебя, и я не перестаю казнить себя за это. Все еще не понимаю, почему ты должна расплачиваться за мои ошибки, за то, что мое собственное чувство вины не дает мне быть откровенным даже со своим психологом. Конечно, куда проще откровенничать с бутылкой бурбона или виски, пока никто не видит. Отец всегда говорил, что ноют только девчонки, а я ныть и жаловаться не привык, даже человеку, который искренне хочет мне помочь. Доктор Уоррен действительно беспокоится обо мне, а я беспокоюсь лишь о том, чтобы по возвращению домой не обнаружить последнюю пустую бутылку в домашнем баре.
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/ … 661e1f.gif
open up the book you beat me with again;
Приходится вновь спускаться в супермаркет за углом и опустошать раздел со спиртным, отчего девушка на кассе наверняка думает, что я собираюсь устроить вечеринку для старперов. Увы, эта вечеринка рассчитана на одного меня: я возвращаюсь в свою квартиру и еще даже не сняв верхнюю одежду, откупориваю бутылку джина, как будто бы от этого зависит мое благополучие на весь этот безнадежный вечер. Погодите, оно действительно зависит, и, стоит мне сделать пару глотков обжигающей горло жидкости, как я сразу чувствую себя лучше, впрочем, с той же молниеносной скоростью в голову ударяет очередная идея позвонить тебе. Но я больше не позволю себе этого делать. После нашего расставания я обрывал голосовую почту на твоем телефоне сразу же, стоило мне немного выпить, и знаю, что такое поведение тебя порядком достало. Я же могу остановиться. Я же могу сказать себе «нет» и поудобнее усесться на диване в гостиной, пусть и включать телевизор для общего фона мне не хочется. Я настроен пить еще часа три и думать о том, что доктор Уоррен наверняка будет задавать вопросы — начнет спрашивать, сколько я выпил за последнюю неделю, а я буду очень убедительно врать и отшучиваться. Действительно, за кого он меня принимает? Я же не какой-нибудь там алкоголик, решивший пропить последнее важное в своей жизни. Я могу остановиться, если захочу, просто сейчас у меня нет желания. Пить в одиночестве куда веселее, чем снова и снова казнить себя по сотому кругу. Винить себя в смерти своих друзей и сослуживцев, все еще не понимания, почему нас выжило только двое, ведь я должен был погибнуть там. Это меня должны были похоронить двадцать третьего сентября, это мое тело должно разлагаться в земле, а не на этом диване. А теперь я не могу смотреть в глаза Лори, не могу смотреть в глаза всех их родственников без этого давящего чувства вины. Должен же быть в этом какой-то высший замысел, и я смог выжить не по чистой случайности, но уж точно ради чего-то большего, чем пить по черному в своей квартире, предварительно отключив телефон подальше от возможных соблазнов сорваться и позвонить. Пить по черному до тех пор, пока в глазах не начнет предательски двоиться каждый раз, как я собираюсь написать тебе сообщение или ответить на письмо Дэйва на электронной почте; пальцы не слушаются, и печатать фразу за фразой становится все труднее. Тогда я все еще говорю себе, что могу остановиться, просто сегодня был неудачный день. Неудачный день вроде сегодняшнего, где ты вновь потревожила мой покой, и нам, наверное, суждено вот так сталкиваться друг с другом в очередном непонимании, ссорах и спорах друг с другом еще сотню лет. Мне бы хотелось распрощаться с этой главой в наших отношениях, взять и выбросить ее в мусорное ведро, предварительно сжав в кулаке, словно бы кипу ненужных бумаг, только вот не все так просто. Нас разделяют обиды и недомолвки, лежащие между нами уютными слоями, и они, по всей видимости, совершенно никуда не собираются, пока мы с легкостью можем начать очередную ссору прямо посреди аэропорта. Может, нам действительно лучше не разговаривать? — Ты вообще собиралась мне сказать? Или решила молча исчезнуть и надеяться, что я ничего не замечу? — игнорирую твои слова о том, что я не так уж и плох, и ты вовсе не собираешься сбегать из-за нашего спонтанного секса из разряда «на прощание», но где-то там, в глубине души, это неприятно кольнуло меня. Значит, все действительно не так уж плохо, но ты отчего-то предпочла вновь не звонить мне и не подавать признаков жизни, словно бы этот вариант показался тебе самым лучшим из всех возможных. И, несмотря на то, что мне хотелось бы повторить, сейчас мне хочется взять и придушить тебя прямо здесь и сейчас, а еще лучше, затолкать в багажник моего внедорожника, чтобы увезти подальше отсюда. Чтобы ты не смогла приобрести билеты или обналичить чек в банке по дороге домой; чтобы не смогла оставить меня и пустить свою жизнь под откос. — Я в порядке? Я в порядке, — ты определенно издеваешься надо мной, и у меня вырывается этот неконтролируемый нервный смешок, пока я решаю, чем же достойно ответить на все твои такие якобы убедительные аргументы, которыми ты, конечно же, вовсе не собираешься задеть меня. Ты злишь меня умышленно, так легко распаляя это зарождающее пламя нашей очередной ссоры, на этот раз грозящейся вылиться во что-то совершенно новое. Уйду либо я, либо ты, впрочем, в любом случае это не закончится ничем хорошим для нас обоих. Сложно просто отмахнуться и разрешить тебе делать со своей жизнью абсолютно все, что взбредет тебе в голову, пока ты все еще слишком неберезразлична мне. Хотел бы я уйти отсюда отстраненным и пустым, ничего не чувствующим кроме огромной черной дыры в сердце, но оно все еще отзывается болезненными ударами на каждый твой взгляд, на каждое твое слово о чертовом проклятом всеми известными мне богами Ираке. — А об этом ты уже забыла? — не особо заботясь о возможных свидетелях, я поднимаю футболку на уровень груди, позволяя тебе снова разглядеть один из заработанных мной след от пули и шрам от ножевого ранения; уродливый, но такой же настоящий, как и мои воспоминания о нем. Ты проводила по нему подушечками пальцев со всей нежностью, когда мы засыпали вместе в твоей или моей постели, а потом ты отворачивалась и плакала, оставляя подушку влажной каждый раз перед тем, как заснуть. Думаешь, я ничего не замечал и не слышал? Верил тебе, когда возвращался слишком поздно или же под утро, а ты делала вид, что уже спишь, лишь бы только не разговаривать и не объясняться со мной? Смею тебя разочаровать, по долгу своей службы я наблюдателен до подобного дерьма. Как будто бы мне легко было наблюдать за твоими муками и бездействовать, смирившись с безвыходностью своего положения, тем более что я прекрасно знал о том, как все твои страдания можно прекратить. — И что насчет Макса? Кто-то же должен с ним гулять или ты отдашь его первому встречному на улице? А твои пациенты? Мне просто интересно — ты бросишь и их тоже? Люди нуждаются в тебе, и ты не можешь просто так взять и уехать, повзрослей уже, — не знаю, что на меня нашло, но сейчас я делаю шаг тебе навстречу, совершенно не контролируя себя и до конца не отдавая себе отчет в том, что говорю или что могу сделать. Я не заметил, что на нас пялится престарелая пара или молодая мамаша с маленьким ребенком, с любопытством прослушивающая к нашему диалогу, а для меня вокруг померкло. Есть ты, я, и эти чертовы бумаги, которые ты подпишешь только через мой труп. — Ты никуда не едешь. И этот разговор окончен, — не спрашивая твоего разрешения, я расстегиваю молнию на объемной дорожной сумке и не особо переживая об аккуратности, запихиваю эти бесполезные бумажки туда наверняка, чтобы они не смогли отнять у меня последнюю возможность видеть тебя хоть изредка, раз уж наши отношения не спасет даже самая толковая в мире реанимация. Я хотел начать все сначала, да и ты тоже, если мне не изменяет память, но в одном я уверен — твой отъезд вряд ли этому поспособствует. — И отдай мне ключи от машины, я сам отвезу тебя домой, — протягиваю руку, наблюдая за твоим обалдевшим взглядом, черт, ты даже приоткрыла рот, чтобы возразить мне, возмутившись такой наглостью, но тут же передумала и нахмурилась. Что, снова скажешь, что это невежливо? Невежливо отбирать у тебя право на собственную жизнь или желание кардинально изменить ее? Отлично, я рад за тебя, только вот что насчет меня? Что насчет моей жизни? Я должен спиваться или я должен уйти с головой в работу, или попытаться восстановиться на службе, отбросив то, что от меня отказались как от порченного расходного материала? — Ключи, Хэйзел, — повторяю еще раз, более настойчиво, чем полминуты назад, и да, если тебе интересно, то я все еще пребываю в полной решимости увезти тебя отсюда лично, чтобы убедиться собственными глазами в том, что ты вышла из здания аэропорта и твоей безопасности ничего не угрожает. Возможно, за всю свою жизнь я натворил и без того слишком много ошибок, но повторить тебе свои я не позволю. Сейчас мы словно поменялись ролями, а в этом настоящем, в будущее не хочу тебя отпускать именно я. — Ты понятия и не имеешь, что такое война. Гребанная мясорубка — на входе люди, а на выходе мясо. Ты совершаешь большую ошибку и знаешь, что я прав.

ЛОГАН И ОФЕЛИЯ
you're too tired, you can't carry all this hurt now
y o u' r e   m o r e   t o   m e   t h a n   a l l   t h e s e   b r o k e n   t h i n g s
Представления о счастливом браке никак не желают накладываться на противоположную картинку настоящего. В свободное время, от которого я постоянно стараюсь избавиться, придумывая все новые бессмысленные для себя задания, мне не составляет особого труда взять и проанализировать; найти бесконечно болезненную точку, которая до сих пор пульсирует и кровоточит. Новые слои розовой кожи не торопятся покрывать эту рану, так и планируя оставить заметный шрам, увидев который соседи и старые знакомые будут перешептываться и изобретать очередные небылицы, касающиеся произошедших с нами событий. Тогда мне казалось, что наша жизнь перевернется с ног на голову, и этот огромный дом заполнится звуками: задорным смехом и плачем обиды, когда очередная игрушка не желает играть по правилам, понятным маленькому человечку. Наша жизнь с легкостью перестала бы походить на «нашу» с вполне знакомыми тропами, решениями и желательными поступками, она бы превратилась в совершенно незнакомое место, где передвигаться бы пришлось по темноте наугад, не имея ориентиров. Я не умею менять пеленки и не имею ни малейшего представления, как побудить ребенка старательно учиться и получать хорошие оценки, чтобы он поступил в Гарвард или Йель. But I was ready to deal with all those difficulties until we lost it. Мозг старательно вычеркивает из памяти самые темные дни, пытаясь, тем самым, защитить мое сознание от надрыва и окончательной поломки, однако, с того момента дни не стали ни на йоту светлее. Ни палата приятных цветов, ни букет цветов, который заботливо прислали родители, не смогли скрасить то состояние бесконечного падения в темную пропасть. Иногда мне до сих пор кажется, что я все еще там, и каждый мой шаг: будь то поход в магазин, прогулка или очередная уборка, словно мой дом несколько раз в день посещают с проверками, ничуть не спасает от этого ощущения, что успело так крепко привязаться. Словно стало законным дополнением меня, коим когда-то служила сестра.
А потом на меня обязательно нападает злость и безнадежность. Неужели я настолько плохой человек, что заслужила все то, что происходит? Что я сделала, когда была маленьким ребенком и за что так жестко расплатилось потерей тех, кто мне был и есть так безумно дорог? Исправно посещала церковь по утрам воскресенья, никогда не пропуская ни единой службы, веря в то, что существует добрый и понимающий Бог, который обязательно убережет от потерь и лишений. For me it didn't work out, но вера в светлое и чистое не покидала мое сознание еще довольно долго. And now it looks like I'm losing you. Поздние возвращения и запах алкоголя, который не удается скрыть ни жвачкой, ни едой с чесноком, хотя ты даже не пытаешься. Возможно, тебе кажется неправильным винить во всем произошедшем меня, однако, я буду не против, если ты вдруг перестанешь губить себя, отдаляясь тем самым все дальше. Сейчас мы на разных концах пропасти, и, пожалуй, можно делать ставки на то, где мы окажемся через месяц. Мои мечты загублены и медленно догорают где-то вдалеке. Сестра никогда не будет нянчиться с ребенком, пока мы захотим элементарно отдохнуть и провести время друг с другом. Фотоальбомы, которые многие считают довольно старомодными, не заполнятся фотокарточками счастливой семьи, да и на Рождество мы никому не отправим открытку с нашим изображением. Ты существуешь в своей части мира, а я взяла на себя дом, пребывая уверенность, что здесь легко можно спрятаться от любопытных взглядов и неудобных вопросов. Мы успешно поделили вселенную на две плоскости, мысленно решив, что другой не заходит на не его территорию: ты не моешь посуду, а я не работаю адвокатом, пускай сейчас я и не согласна с таким приговором. Каждый день сливается с предыдущим, не оставляя ярких воспоминаний. Я бесполезна, пока ты занимаешься любимым делом; я мысленно погибаю, проходя мимо заполненных полок магазина, выбирая, что станет нашим ужином. Амбициозность вывела меня из маленького городка и опеки религиозной матери, избавила мысли от обязанностей женщины и подарила тебя, что я до сих пор считаю лучшим сюрпризом из всех возможных. Но если из меня так и не вышло хорошей матери или хотя бы пригодного инкубатора, I guess, it's time for us to move on. You deserve a successful wife and I want to achieve something. But I don't see the right moment when it would be great to tell you about my plans. Maybe I'm afraid or prefer hiding behind numerous excuses.
Я не была готова, что однажды мне придется укладывать собственного мужа в кровать, помогая ему раздеться. Ведь я терпеть не могу, когда кто-то ложится на постельное белье в одежде, словно это способно принеси какую-то заразу или грязь, которая со временем испортит весь дом и распространится тут словно губительная плесень. Очередная волна разочарования никуда не денется, ведь пока он там развлекается и находит время для походов в бары, мне остается лишь смиренно дожидаться его возвращения, как поступали женщины сто или двести лет назад. Такое отношение кажется совершенно незаслуженным и нечестным, как и слепая вера в повторяющиеся обещания, будто это был последний раз. Кажется, что всему этому так и не будет конца, и помощи ждать неоткуда. Разумеется, меня злит, что ты не пришел на ужин, а я прислушивалась к звукам снаружи, будучи готовой к приезду машины. Ты бы мог предупредить, что задержишься, чтобы избавить меня от бессмысленной потери времени и дать возможность подготовиться к тому, что меня ждет. But you never think about me, pretending that it okay to behave like that. Мне неприятны твои прикосновения, ведь все, что я только могу чувствовать — этот отвратительный запах и нетвердость твоих движений. Вряд ли ты и сам понимаешь, что делаешь, а мне надоело думать за нас двоих, оставаясь дьявольской половиной в этой паре. — Этот день был хорошим только у тебя. Не стоит приплетать меня в свою счастливую жизнь, — бросаю фразы, даже не задумываясь о последствиях. Когда-то во мне всегда существовала спасительная кнопка «стоп», но теперь кажется абсурдным ударять по тормозам. Ты вряд ли вспомнишь с утра о чем-то из этого, пока жадно будешь осушать стакан воды, стоящий на тумбочке. Думаю, подобные провалы в памяти являются крайне полезными и, возможно, мне тоже стоит начать осушать стопки с напитками из домашнего бара. Так будет проще для нас обоих, никаких упреков и никакого отвращения, вновь превратимся в одну из счастливых семей с обложки женского журнала. — Логан! — восклицаю, слегка оторопев от поведения своего мужа. Все это превращается в бесконечное и повторяющееся цирковое представление, которому не видно ни конца, ни хотя бы короткого перерыва, чтобы зрители успели приобрести сладости и попкорн. Мне не удастся переступить через себя и согласиться на вполне сомнительную авантюру, учитывая твое состояние, однако версия «трезвый Логан» остается для меня все такой же недоступной, словно мне не удается набрать достаточное количество очков в этой безумной игре. No matter how much I want you, there's no way out. You're still drunk and will be drunk. — Что?.. Нет, стой, — поначалу даже не верится, что он, действительно, собирается показаться на глаза моим родителям. От этого что-то внутри тяжелеет, просто потому, что я бы предпочла никогда не обсуждать эту тему и не перед кем не оправдываться. Ведь все мы знаем выводы моим матери: она снова обвинит меня, апеллируя тем, что «женщина должна» и о ее «решающей роли». Уверена, она бы поступала совершенно иначе: родила бы Логану кучу детишек, да и с ней он бы никогда не прикладывался к бутылке, зато закатывал глаза, когда приходило время идти на очередную службу. But she is not me. — Господи, Логан, замолчи, — самое время одернуть его как воспитательница маленького ребенка, вдруг ощутив самый настоящих ужас. Злость постепенно сменяется на ожидание упреков с ее стороны, так тесно связанных с неодобрительным взглядом карих глаз, которые так и кричат о разочаровании. Наверное, я с легкостью подвела всех, в том числе и мужа, который когда-то меня любил. — Please, stop it, — произношу с волнением, облегченно выдыхая, когда он все-таки движется к лестнице. Хочется закрыть ему рот ладонью и каким-то образом довести до спальни, дабы не оставлять свидетелей. А еще надеяться, что родители были слишком заняты просмотром программ на огромном плазменном телевизоре, и попросту не услышали все то, что только что произошло. Не это ли безнадежность? Слишком сильно напоминает тупик и высокую кирпичную стену, через которую никак не выйдет перебраться. И вместо того, чтобы вырвать руку из его ладони, я все же уступаю, и оказываюсь на его коленях. Не возникает былого предвкушения о том, что может случиться, ведь единственная цель — уложить его спать и тихо прикрыть за собой дверь. И когда мне удастся оказаться в гостевой спальне, которая теперь превратилась в мое пристанище, вновь заплакать в подушку, ведь это так много для одного человека, который никогда не хотел быть сильным. Ему нравилось чувствовать себя под защитой мужа, а теперь он остался сам по себе, ведь Логан не способен постоять даже за самого себя. — Я думаю, тебе нужно поспать. А утром я улыбнусь, и вообще, — пусть и сама в это верю крайне слабо, да и произношу изнеможенно, все равно я должна позаботиться о нем, даже сейчас. Пускай думает обо мне все, что хочет и даже считает меня никуда не годной женой, однако, это не мешает продолжать любить его так же сильно, как и несколько лет назад. Сколько раз я обещала себе, что мы во всем обязательно разберемся? А этого так и не произошло, с моей привычкой откладывать неприятное на потом. — Пожалуйста, Логан. Идем, — поднявшись на ноги, протягиваю ему ладонь, чтобы помочь встать, ведь нам совершенно не нужны травмы на этой чертовой лестнице. Буду даже не против, если ты на меня обопрешься, в конце концов, лучше иметь тебя, чем-то супруга со сломанным позвоночником. Стараюсь не торопиться, пусть и с радостью бы убежала с тобой за плотно закрытые двери, чтобы родители не узнали о том, как в действительности обстоят наши дела, и как мы со всем справляемся. Даже не успеваю задуматься о том, что веду себя крайне по-детски, привыкнув к определенному распорядку. — Осторожнее, — устало произношу, когда ты в очередной раз спотыкаешься, как мне кажется, на ровном месте. Можно ли это назвать заботой? I don't know. I care for you but ten minutes ago I was so angry and you were the reason. Мы медленно идем по коридору, оставив коварные ступени позади, и теперь не нужно переживать, что ты окажешься в больнице из-за собственной неосторожности и неповоротливости. I just wanna you be okay. Сердце перестает колотиться где-то в горле, и теперь мне удается почувствовать себя намного спокойнее. И когда ты, наконец, окажешься в спальне, тот ураган, которые ты внес в этот вечер своим появлением, утихнет так же быстро, как и начался. На мгновение я вновь начинаю верить, что все обязательно наладится, или что это был последний раз. Может, ты все-таки что-то поймешь или я вновь мечтаю о несбыточном, как наивный ребенок, свято верящий в Санту и Зубную Фею. — Тебе нужно выспаться. Завтра будет очередной тяжелый день, — произношу это на автомате, прекрасно понимая, что завтра с огромной вероятностью повториться все то же самое. Я же говорила, что здесь нет никакого конца или закономерности. — Тебе нужно раздеться. А я приду позже, ладно? — пускай я знаю, что совсем не собираюсь спать в одной кровати с тобой, зачем-то все равно обещаю. Наверное, попросту понимаю, что спорить и доказывать свою проводу сейчас попросту бессмысленно, ты не в том состоянии, что выслушивать мои аргументы, а мне нужно, чтобы ты не спорил. Теперь даже не знаю, должна ли я помогать тебе раздеваться, учитывая то, что было на кухне, ведь ты все еще находишься в совершенно противоположном от реальности мире, где можешь неправильно меня понять, пусть нет ничего хуже смятых брюк, которые снова гладить придется исключительно мне. There is only one thing I'm sure about for one hundred per cent. После того, как я закрою эту дверь, мне еще долго не удастся уснуть. У меня вообще плохо получается видеть радужные сны при любом очередном потрясении, особенно, если его причиной стал ты.