ИВАН И СОФИ
j u s t   b e c a u s e  i  d o n ' t  c a r e  d o e s n ' t  m e a n  i  d o n ' t  f e e l
j u s t  b e c a u s e  i  d o n ' t  f e e l  d o e s n ' t  m e a n  i  d o n ' t  u n d e r s t a n d
w e  a r e  o n e  i n  t h e  u n i f i e d  f i e l d
.  .  .  .  .  .  .  .  .

Несмотря на ранний час и необходимость попрощаться с Дереком на неделю-другую, до встречи с тобой я действительно пребывала в приподнятом настроении. Почти не злилась на кажущуюся бесконечной пробку и терпеливо объясняла водителю, что его вальяжная неторопливость была бы уместна в обеденный час где-нибудь в Мадриде, но точно не в просыпающемся Лос-Анджелесе и не по дороге в аэропорт, куда я все еще планировала успеть вовремя. Впрочем, это не мешало мне опускать голову на острое, но такое удобное плечо и жадно ловить драгоценные минуты сна, то и дело вздрагивая и просыпаясь на поворотах. Капризно морщить лоб, увидев лаконичное «регистрация на рейс заканчивается» на электронном табло и попытаться убедить тебя в том, что зайти за горячим шоколадом в ближайший Старбакс прямо сейчас — отличная идея, а самолет вполне может подождать меня на взлетной полосе еще минут двадцать (на самом деле нет, но мне слишком хотелось найти предлог остаться с тобой еще хотя бы на один день). Ты, разумеется, не мог позволить мне пропустить важное интервью, поэтому мягко, но настойчиво подталкивал к стойкам, и уже через несколько минут мне пришлось уступить. Okay, fine, you’re right, and contrary to popular belief i’m not a 12-year-old. Заключаю тебя в объятия и не отстраняюсь чуть дольше, чем следовало, так уверенно и спокойно, словно не паниковала в твоем присутствии еще несколько дней назад, но в данный момент перспектива видеть тебя исключительно по фэйстайму беспокоит меня гораздо сильнее. Интересно, как скоро я забуду о существовании часовых поясов и разбужу тебя среди ночи ради чего-то крайне важного и очень срочного? А достану сообщениями, как достаю даже сейчас, хотя с момента нашего прощания прошло меньше четверти часа? Прости, обычно я так себя не веду (хотя кого я обманываю, меня всегда было слишком много), но ты правда должен увидеть того милого мальчугана с золотой молнией на красном рюкзаке, а еще проверить, не оставила ли я у тебя свои наушники, и я напишу тебе именно сейчас, а не минутой позже, хотя до окончания посадки остается совсем мало времени. Когда-нибудь я обязательно замолчу и начну вести себя более адекватно совсем не стараясь, а сейчас буду сосредоточенно морщить лоб перед отправкой каждого сообщения и периодически листать историю вверх, потому что в сутках, кажется, слишком мало часов, чтобы наговориться. Я уже рассказала тебе об артрите своей собаки? А ты точно хочешь об этом слушать? Многочасовой перелет и ни единого намека на вай-фай на борту пугают меня не меньше, чем полное отсутствие компании, но я сдерживаю порыв сообщить тебе и об этом тоже — слишком велика вероятность того, что ты сочтешь меня за сумасшедшую, которая и секунды не может прожить без своего телефона. А ведь я всего лишь хочу не потерять тебя еще на старте — потому и веду себя так нервно и суетливо, говорю слишком быстро и вспоминаю о тебе слишком часто, но по-другому все еще не умею и действую вслепую, надеясь лишь на то, что тебе сейчас ничуть не проще. Можешь подтвердить или хотя бы притвориться, что я права? Дождавшись появления печати на посадочном салоне и приветственно улыбнувшись стюардессе в идеально отглаженной форме, я прохожу в полупустой салон самолета, — утренний рейс явно не пользуется у пассажиров бешеной популярностью, — и растерянно оглядываюсь по сторонам в поисках своего места. Знаете, что такое несправедливость? Это когда твои мысли все еще витают где-то в районе залитого солнцем пляжа, а желания весьма просты и понятны — несколько часов сна, пара шариков мороженого и возможность перенести список дел в ежедневнике на любой другой день, — но судьба вдруг решает разнообразить твою жизнь очередным сюрпризом именно сейчас. Планы на спокойный и скучный полет рушатся, стоит мне остановить взгляд на знакомых взъерошенных волосах и озадаченно моргнуть, списывая происходящее на усталость. Секунда, другая, третья — но ты все еще не испаряешься в воздухе, а на свободном сиденье возле тебя не материализуется мамаша с плачущим ребенком, священник или ворчливый старик. Ты все еще один, мне все еще нечего делать, а недовольное выражение на твоем лице все еще не вызывает у меня никаких эмоций, кроме улыбки. Бесконечно можно смотреть на три вещи: на горящий огонь, бегущую воду и на то, как Иван Реон демонстрирует высшую степень презрения, а я ведь даже ничего не сказала. Достать человека молчанием за две секунды без регистрации и смс: это можно считать за личный успех? Усмехнувшись, я довольно бесцеремонно усаживаюсь возле тебя и совсем не смущаюсь, когда вместо приветствия ты поворачиваешься ко мне затылком. — Да? Попробуй, — черт, куда я положила маску для сна? Не сказала бы, что планирую использовать ее по назначению в ближайшие несколько часов, но копаться в рюкзаке нравится мне гораздо больше, чем разглядывать спинку стоящего впереди кресла и профили заспанных пассажиров, а ты, кажется, не преувеличивал, сообщив, что не планируешь издавать ни звука. Что с тобой не так? Твоя сухая неприветливость кажется мне одновременно смешной и немного обидной, но за годы нашего знакомства я слишком привыкла к тому, что из нас двоих ты чаще ведешь себя как подросток. Отвлечься на телефон и улыбнуться высветившемуся на экране «have a safe flight x», чтобы с видимой неохотой поставить его на авиарежим и убрать в карман джинсов. Хочешь ты этого или нет, но избавиться от меня у тебя все равно не получится, но ты все еще можешь опомниться и начать вести себя по-человечески. Нужна подсказка? Без проблем; шаг первый — перестать искать спасения в иллюминаторе и признать, что годами злиться на события давно минувших дней — глупо. Шаг второй — изобразить подобие улыбки (искренней, а не как обычно) и спросить, как у меня дела. Тебе же интересно? Наверняка очень; знаешь, я бы удивилась настолько, что даже поинтересовалась бы состоянием твоих и сделала вид, что не обращаю внимания на твой помятый вид и специфический запах, который сложно с чем-то перепутать. Но раз уж ты решил продолжать морщиться как от зубной боли, увидев меня — будь по-твоему. — Пахнешь ты так себе, — торжественно сообщаю об очевидном и протягиваю тебе полупустую пачку жвачки даже не надеясь на то, что ты примешь хоть какую-то помощь из моих рук. Хотя знаешь, есть в этом что-то ироничное — ты совсем не возражаешь, когда я встаю на защиту наших общих секретов и ловко перевожу редкие провокационные вопросы на интервью в более мирное русло, зато в повседневной жизни приходится вытягивать из тебя каждое слово клещами. Да-да, помню, я все еще тебя раздражаю, но почему остальные пассажиры должны страдать? — Веселая ночь? — где-то в глубине души я даже испытываю нечто вроде сочувствия, когда пилот включает двигатели на полную мощность, и салон наполняется монотонным гулом: вряд ли в таком состоянии даже самый легкий полет покажется тебе приятным, но тебе некого винить в этом, кроме самого себя. Напиваться перед самолетом, серьезно? Когда ты успел переклассифицироваться в специалиста по принятию верных решений? Неодобрительный взгляд исподлобья и тяжелый вздох, а ты все еще делаешь вид, что меня не существует вовсе: с каменным лицом разглядываешь пробегающие мимо деревья и закрываешь глаза, когда колесики шасси отрываются от взлетной полосы. Презрительно фыркнув, откидываюсь в кресле и начинаю лениво перелистывать потрепанный журнал о новинках кино и путешествиях, но хватает меня минут на десять, не больше. Обычаи латиноамериканских стран, вьетнамская кухня и музыкальный фестиваль в Ливерпуле — все это, разумеется, заслуживает интереса, вот только я запоздало вспоминаю о том, что и сама могла разделять с тобой тяжкое бремя головной боли, если бы ответила согласием на вчерашнее предложение нашего общего друга. — Ты ведь был с Джеймсом? — смотришь на меня так удивленно, словно новость о том, как неустанно общий друг пытается свести нас на одной территории доходит до тебя с опозданием в несколько месяцев или даже лет. Хорошая попытка: тактично умолчал о твоем присутствии и так активно рассказывал о необходимости встретиться как можно скорее, что я обязательно бы согласилась, если бы не хотела побыть наедине с Дереком. Интересно, как сильно бы ты разозлился в таком случае? По-детски издевательское желание увидеть твою реакцию оказывается сильнее легкого раздражения, но что-то в твоих глазах намекает мне на то, что ты не разделяешь и десяти процентов моего энтузиазма, а решение не поддерживать разговор все еще в силе. Но ты соизволил повернуть голову в мою сторону, встретился со мной взглядом и, — не поверишь, — Земля не изменила скорости своего вращения, в мире не началась очередная эпидемия смертельной болезни, а берега Японии не пострадали от цунами. Видишь? Первый шаг сделан, и это было не так уж и сложно. — Самому не надоело? — спорим, ты и сам не понимаешь, почему продолжаешь винить меня во всех проблемах, возникающих на твоем пути? Встал не с той ноги, кофе оказался слишком крепким, а солнце светило в окно не под тем углом и не с той температурой — виновата я, как и в целом списке других бедствий, к которым не имею ни малейшего отношения; просто потому, что находить крайнего всегда удобно, легко и полезно для душевного равновесия. Изобретаешь проблемы на пустом месте, как будто тебе не хватает реальных, попутно выводя из равновесия меня, но я совру, если скажу, что хотела бы видеть тебя принципиально иным. Это может прозвучать странно, но твоя ехидная улыбка и холодный взгляд — то немногое, что осталось прежним в нескончаемой веренице примирений, ссор, постоянно сменяющих друг друга людей, каждый из которых стремился выдавать себя за кого-то другого; чаще всего в сторону лучшего, но иногда и наоборот. Доверяешь, разочаровываешься, двигаешься дальше, и только тебе с твоим «you are so fucking annoying» совершенно плевать, развиваюсь я или деградирую, и в этой честности есть какое-то особенное очарование. Ты не льстишь, не притворяешься, что с удовольствием обсудишь со мной погоду или что-то равноценно незначительное, не станешь делать вид, что радуешься новости о перспективе совместной поездки на конвенцию и с удовольствием заставишь краснеть перед общими знакомыми и друзьями. Имеешь полное право злиться и пользуешься им, хотя иногда я и хочу, чтобы ты был чуточку мягче, но хотя бы не считаешь меня глупым ребенком, — в нашем случае это было бы действительно странно, если ты понимаешь о чем я, — и не боишься задеть мои нежные девичьи чувства, в существование которых не веришь; уже за это я могу быть тебе благодарной. Although it does not give you the right to be a dickhead. Just saying.

ИВАН И СОФИ
Опустить глаза, разглядывая наполовину развязавшийся шнурок на кедах, раздраженно скрестить на груди руки, лениво потрясти ступней в воздухе, замереть неподвижно. Вздохнуть. Совершить невнятное движение бровью и приготовиться к тому, что через несколько минут твое терпение лопнет, и я услышу гневную тираду про шило в известном месте и настойчивую просьбу не шевелиться, молчать и по возможности дышать потише. — Надо было пить водку. — Что? Только не говори, что не слышал о волшебных свойствах бесцветных алкогольных напитков или удивился тому, что я разбираюсь не только в детском шампанском; мы же оба знаем, что это далеко не так. Чувствую на себе твой изучающий взгляд: холодный и цепкий, будто разрываешься на перепутье между желанием сказать что-нибудь еще и твердым решением держать рот на замке. Все же вынимаешь наушник: небрежно и неторопливо, с таким видом, словно и так собирался это сделать, а я улыбаюсь уголком рта, надеясь на то, что ты еще не научился следить за мной со всех ракурсов и точек обзора. Ликование от первой маленькой победы еще не прошло, а ты спешишь удивить меня еще раз, и в этот раз легкое недоумение действительно перерастает в шок, оставив после себя условный подрагивающий вопросительный знак в спертом воздухе где-то под потолком. Я не ослышалась? — А должна была? — вопрос скорее риторический, ведь я и сама не знаю, как поведу себя, если ты вдруг возьмешь инициативу в свои руки и решишь нарушить молчание. Нетрудно представить безразличие, с которым ты пожимаешь плечами и отрицательно качаешь головой, а твой взгляд остается серьезным и напряженным, заставляя покрыться мурашками оголенную шею. Лукавишь, и понять тебя становится особенно сложно, хотя я и без того никогда не считала себя знатоком человеческих душ и тонким психологом с дипломом из Гарварда. Это свойственно кому-то вроде тебя, тому, у кого мысль всегда предшествует действию (ну, или почти всегда), а я предпочту оставаться предельно простой и понятной, примитивной, если предпочитаешь называть вещи своими грубоватыми именами: просто потому, что по-другому еще не научилась. Ты живешь головой, я — инстинктами, и сейчас они указывают на единственную подходящую модель поведения: любыми путями не показать, что подобная обеспокоенность с твоей стороны меня заинтересовала или смутила. Наверняка уступаю старой доброй привычке искать двойное дно там, где его и в помине нет, но мне хочется взять паузу в разговоре и повернуть голову, чтобы встретиться с тобой глазами и едва заметно прищуриться, внимательно разглядывая малейшие изменения на твоем лице, которые, возможно, прояснят хоть какой-то процент происходящего между нами. Полноценный диалог без единого звука, хоть и зашедший в тупик, но напомнивший лишний раз о том, что иногда необходимость в словах пропадает. Ограничиваемся напряжением, недосказанностью, обоюдным недоумением, пробуждающим желание копнуть глубже и изучить друг друга еще лучше, даже если всплывшая на поверхность информация не понравится нам обоим. Необъяснимая потребность из раза в раз браться обожженной ладонью за раскаленную кочергу, одергивать руку, шипеть от боли и возвращаться на привычную траекторию в замкнутый круг; но почему именно сейчас меня не покидает ощущение приближающейся развязки?  — Мне нечего скрывать. — А тебе? Пожимаю плечами, не осознавая толком, почему не предпочла промолчать, отшутиться или перевести тему в более нейтральное русло. Сделать это проще простого: намеренно выронить телефон и долго искать на полу несчастную трубку, согнувшись в три погибели, а потом выпрямиться и пожаловаться на то, что кондиционер слишком яростно обдувает ноги. Ты наверняка с радостью подхватишь инициативу поговорить ни о чем и потратишь пять минут своей жизни на то, чтобы обсудить животрепещущий вопрос вызова стюардессы. Прямо сейчас или после окончания взлета, нажатием кнопки под потолком или заискивающим кивком, попросить только плед, или еще и подушку? Помню, что зарекался молчать, но это лучший способ преодолеть неловкость, тобою же созданную, и я бы с удовольствием помогла претворить его в жизнь, если бы не… Если бы хотела позволить тебе уткнуться в иллюминатор и провести так ближайшие пять часов, делая вид, что дремлешь, вот только для спящего человека ты бы выглядел подозрительно собранно — никакой падающей на грудь головы и иже с ней, хотя, признаюсь, не упустила бы случая сделать пару фотографий твоей мирной спящей физиономии, покоящейся на моем плече, чтобы отправить снэпчат Мэйси первым делом после приземления. Даже описание уже придумала: «Lord Bolton slept well». — Его зовут Дерек, мы недавно вместе, и у нас все хорошо. Не потому, что он меня плохо знает, даже не пытайся, — мои губы изгибаются в незлобивой усмешке, а руки скрещиваются на груди в говорящем за себя жесте. Поделиться причиной приподнятого настроения с матерью было легко, как и объяснить друзьям, почему в последнее время я ни на минуту не расстаюсь с телефоном, зато преподнести аналогичную информацию тебе оказалось сложнее, чем я ожидала. Странное, совершенно неуместное ощущение неловкости, которое должно было остаться в прошлом вместе с нашим с тобой секретом, но почему-то решило преследовать меня долгие месяцы и даже годы, чтобы напомнить о своем существовании именно сейчас, когда имя Иван не стояло на повестке моего дня от слова совсем. Искоса поглядываю на тебя, но не могу сказать, что именно выражает твой профиль: может, думаешь о том же, о чем и я, а может просто мучаешься от головной боли и ненавидишь солнечные лучи за то, что те проникают сквозь толстый слой поцарапанного пластика и маячат перед глазами. Наверное, я ошибаюсь: выдаю желаемое за действительное, надеясь на то, что я для тебя — нечто большее, чем имя в длинном (не сомневаюсь) списке личных побед. Или поражений, ошибок, глупостей, совершенных на не совсем трезвую голову; я понимаю, что ты предпочитаешь думать обо мне именно в таком ключе, и даже не стану из кожи вон лезть, чтобы реабилитироваться в твоих глазах. Все равно не поможет. Месяцы будут идти, я отправлюсь в Вегас, чтобы отпраздновать совершеннолетие по американским стандартам — мечтала об этом со времен средней школы — а ты выпустишь еще один альбом и будешь занят съемками в новых проектах. И мы, может, даже не будем видеться какое-то время, если только неугомонный Джеймс не станет более изобретательным и не добьется, наконец, своего. Потом встретимся — а это непременно произойдет, ведь мы оба знаем, что мир удивительно тесен, особенно на небольшом клочке суши чуть севернее берега Франции — и я все еще буду для тебя той самой Софи, которая обвела тебя вокруг пальца ради упрямого подросткового «хочу», а потом сообщила, что повторила бы все от и до, будь у меня такая возможность. Избалованная, поверхностная, эгоцентричная, вовсе не та, кого хочется погладить по рыжей макушке — скорее скривиться и держаться подальше, как от проказы или чумы, и ты, пожалуй, все же имеешь на это полное право. Не сказала бы, что мне совсем не было стыдно, но твоя реакция задела насколько сильно, что я не призналась бы и под страхом смертной казни. Лучше думай, что мне все равно; ну, знаешь, очередная взбалмошная малолетка, поставившая галочку в своем «to-do» списке и отправившаяся дальше, не оглядываясь и не сожалея; наверняка видел таких немало, и уверена, что повстречаешь еще. Хотя мне бы хотелось для тебя другого — быть для тебя другой — но ты слишком любишь прятаться в клетке из выводов и ярлыков, чтобы отпустить прошлое и увидеть что-то еще. Будь по-твоему: поворачивайся затылком, притворяйся спящим или пожалуйста стюарду на то, что я сижу не на своем месте и мешаю тебе отдыхать (и удивись полушепотом, что в этот раз мне не хватило наглости забраться тебе на колени), но не говори, что этот разговор дается тебе легко. Вижу, как плотно сжимаешь губы и нервно сглатываешь, а твой взгляд быстро превращается из уставшего в напряженный, как будто сожалеешь о том, что вообще свернул в это русло, да и ответ мой тебя не устроил. Хотя я порадуюсь, если через несколько секунд ты скажешь, что у тебя тоже все в полном порядке. Наверное. Легко быть благородной в теории, а вот на практике обычно гораздо сложнее, и мне почти не стыдно в этом признаться: не вслух, разумеется, а про себя. Это ведь тоже неплохо, правда? — А что у тебя нового? — произношу с намеренно-нейтральной интонацией, так, как спрашивают о состоянии дел у дальних родственников или интересуются землетрясением на другой половине земного шара, но не стану скрывать, что мне было бы любопытно получить полноценный ответ. Нормальный, спокойный, без шуток и без сарказма, который меня саму порядком достал, но вести себя по-другому мы, кажется, давно разучились. Обмениваться любезностями или игнорировать друг друга, а на публике притворяться друзьями, ведь поклонникам шоу так нравится листать наши совместные фотографии и умиляться счастливым улыбкам от уха до уха, а я, в свою очередь, пользуюсь случаем и хоть ненадолго переношусь в вымышленный мир, оставшийся за бортом в тот самый февральский вечер. Все могло бы быть по-другому, и мне, наверное, не стоит прокручивать в памяти то, как жадно ты приникал губами к ямке у основания моей шеи, и как торопливо я справлялась с неудобными пуговицами на мятой рубашке, пока твои рука обвивались вокруг моей поясницы, постепенно спускаясь чуть ниже. Неловко, неправильно, давно уже в прошлом, и ты прекрасно знаешь, что я не стану относиться ко всей ситуации с особенным трепетом и требовать невыполнимого. Относиться ко мне чуть мягче, например. Беречь. Вспоминать. В реальной жизни все до примитивного просто; осталось вести себя соответствующе и перестать запинаться через слово, обсуждая с тобой что-то серьезнее прогноза погоды, выбросить из головы идиотскую мысль о том, что ты все-таки особенный. Когда-нибудь это произойдет, но, видимо, не сейчас; первая сдаюсь под напором короткого зрительного контакта и продолжаю капаться в карманах сумки, пытаясь найти расческу среди прочего хлама. Несколько раз провожу ей по волосам, стараясь не задевать тебя, чтобы не навлечь на себя очередную волну раздражения и недовольно морщусь, когда натыкаюсь на спутанный узел чуть ниже затылка. Пара резких, болезненных и безрезультатных движений — и мне приходится повернуть голову и бросить на тебя короткий сконфуженный взгляд. Не хочу просить о помощи, или хочу, но не знаю, как ты отреагируешь, и предпочитаю не рисковать; сосредоточенно закусив нижнюю губу, отворачиваюсь и продолжаю тщетные попытки рывком распутать многострадальные волосы. — Джеймс говорил, что ты странно себя ведешь. — Пожимаю плечами, зачем-то оправдывая свое любопытство секундами ранее, хотя вообще-то мы с тобой квиты и все такое. Не думаю, что ты сочтешь меня достойной более развернутого ответа, нежели брошенного сквозь зубы «все нормально» или «ему показалось», но попробовать, несомненно, стоит: хотя бы ради расплывчатой уверенности в том, что тебе не совсем паршиво, а пил ты вчера без особого повода. Наверняка спросишь, какое мне до тебя дело, а я буду медлить с комментарием, потому что и сама толком не знаю, почему пользуюсь любым шансом вмешаться: то ли по привычке, то ли по другой причине, неведомой мне самой. Можешь скривиться, как от зубной боли, можешь закатить глаза и выдавить что-нибудь ядовитое или вовсе проигнорировать, а я с удовольствием напомню, что в мире есть вещи гораздо страшнее того, что кому-то на тебя не плевать. Даже если тебе это совершенно не нужно.

ДЕЙН И ЛИЛИ
tell me about those nights you stayed awake
t e l l  m e  a b o u t  t h o s e  d a y s  y o u  h a t e d  m e
tell me how you'd rather die alone than being stuck here with me
Десять белых лебедей и один черный; восемнадцать уток, пара чаек, один гогочущий гусь у противоположного берега и седой смотритель с целым мешком подсохшего хлеба, безуспешно пытающийся привлечь внимание птиц, окруживших небольшую группу японских туристов. В парке если не холодно, то промозгло и ветрено, а обмотанный вокруг шеи шарф бордового цвета хоть и спасает от лишнего внимания со стороны, но совершенно не защищает от влажности в воздухе. Стоило надеть плащ потеплее; желательно — невидимку, в идеале — помогающий провалиться сквозь землю по первому требованию, ведь на то, чтобы оставаться на ее поверхности и делать вид, что ничего страшного не происходит у меня нет ни сил, ни желания. Все изменилось слишком быстро и радикально, не соизволив уведомить не умеющую справляться с переменами в жизни меня заранее и совершенно не мелочась; проигрывать — так по-крупному. Я бы многое отдала, чтобы повернуть время вспять и вернуться в привычные, такие простые и теплые будни. Наши с тобой будни, в которых не было места влиянию извне, суете повседневности и бессмысленным, ничем не подкрепленным тревогам. Нам было так хорошо и спокойно вместе, помнишь? Держишься за эти воспоминания так, как держусь за них я, или по своему обыкновению выжигаешь алкоголем абсолютно все, чтобы появиться в дверях с торжествующим видом и сообщить, что я значу для тебя не больше, чем трещина в паркете или потеки от дождя на недавно вымытых стеклах? Усмехаешься и ищешь в глубоких карманах осенней куртки мелочь на горячий шоколад, потому что фургончик с горячими напитками на пересечении двух улиц застрял в начале двухтысячных, и бородатый бариста отрицательно качает головой при виде банковской карты. Поторапливаешь меня, крутящуюся у зеркала и недовольно сопящую из-за отказывающихся принимать человеческий облик волос, потому что супермаркет по воскресеньям закрывается ровно в шесть, а я все еще не одета. Терпеливо киваешь, когда фильм для просмотра вечером выбираешь не ты, и засыпаешь почти сразу, но уверенно поддакиваешь и киваешь, когда через пару часов я оживленно делюсь с тобой впечатлениями. Чертовски больно осознавать, что мелочей, из которых была соткана наша жизнь в последнее время, больше не существует — словно глубокой ночью кто-то забрался в квартиру через окно и за считанные минуты вытащил из нее все, что еще накануне мы гордо называли общим. Несколько совместных фотографий, пресловутую коробку с рождественскими украшениями, настольные игры в тяжелой деревянной коробке, хранящейся под журнальным столиком — ничего этого скоро не будет в убежище из знакомых стен, и я почти не верю в то, что смогу заставить тебя передумать. Ты не из тех, кто бросается словами на ветер, а отсутствие в несколько дней говорит само за себя. Никогда меня не простишь; осознание неизбежного больно бьет по щеке хлесткой пощечиной, но даже на то, чтобы обвинить тебя в жесткосердечии я не имею никакого морального права. Сама виновата. Заслужила растерянностью и совершенно неуместной кротостью, добилась неумением за себя постоять и благополучно подвела нас обоих к самому краю и заботливо толкнула вниз. Довольна собой? Все еще можешь смотреть на свое отражение в мелких лужах на потрескавшемся асфальте без отвращения? По шкале от нуля до бесконечности — насколько сильно себя ненавидишь? Выбрасываю в урну опустевший картонный стаканчик, опускаю пятидолларовую купюру в одиноко лежащую на земле шляпу уличного музыканта с порозовевшими от холода пальцами и направляюсь в сторону дома, минуя столпотворение подростков у резной чугунной решетки. Зачем-то тороплюсь, как будто быстрый шаг поможет убежать от навязчивых мыслей, а несколько настойчивых нажатий на кнопку светофора заставят зеленый свет загореться быстрее. Дважды перейти дорогу и долго идти по прямой, пока на горизонте не показывается наш дом, свернуть во двор и зайти в крошечный магазинчик, спрятанный в арке, чтобы некоторое время потоптаться у прилавков и купить пару багетов и бутылку свежевыжатого апельсинового сока, а ведь он мне даже не нравится. Отбросить в сторону безуспешные попытки отсрочить неизбежное и воровато оглянуться за секунду до того, как приветливый писк домофона пускает меня в плохо освещенный подъезд. Бегом преодолеть несколько лестничных пролетов, попутно нашаривая в кармане ключи, и долго возиться с непослушным замком. Дома непривычно темно и пусто; ты не выйдешь из гостиной, лениво щелкая зажигалкой, которую любишь вертеть в руках, не поможешь раздеться, посмеиваясь над тем, как неравномерно краснеют мои щеки, и не заведешь разговор об ужине еще до того, как я успею избавиться от ботинок. Хочется позвонить и узнать, где ты и с кем; отправить сообщение, оставить сообщение на автоответчике, сесть на пол и разрыдаться, пытаясь докричаться до тебя без дополнительных средств связи, а просто так, за счет чуть охрипшего в последние несколько дней голоса. Вешаю плащ на вешалку, аккуратно расправляю складки на грубой ткани и медленно спозлаю на пол, прислонившись лопатками к обратной стороне двери, чтобы просидеть так минут десять или пятнадцать — пока ноги не затекут, а темнота не начнет неприятно давить справа, слева, спереди и даже сверху. Попытка вспомнить сегодняшнее число и день недели заканчивается крахом, да и какое мне, собственно, дело до секундных стрелок и календаря. Еще один день без тебя, и это все, что имеет значение.
Распахнуть глаза и с отвращением прогнать воспоминание о массивном мужском силуэте, так неожиданно оказавшимся ближе дозволенного, что какое-то время я лишь озадаченно моргаю и вжимаюсь в стену, надеясь, что он опомнится самостоятельно и сделает шаг назад. Очень похож на тебя, только чуть выше и значительно старше — тем противнее чувствовать хриплое развязное дыхание в паре десятков сантиметров от лица, и тем сильнее мое отчаянное непонимание происходящего. Дурной сон, приключившийся наяву, импровизированное представление на сцене театра абсурда, рассчитанное на рекордно маленькое количество зрителей. Бред, наспех придуманный кем-то очень сумасшедшим или очень пьяным, но точно не то, что даже в самой невероятный теории могло приключиться с нами — а он, нем не менее, все еще вторгается в личное пространство с небывалой наглостью. Испуганно и тихо прошу отстраниться, а ему кажется, что кокетничаю или шучу; повторяю просьбу громче и с ужасом осознаю, что грубая ладонь уже по-хозяйски устроилась на моем бедре. Вскрикнуть от страха и изо всех сил толкнуть ладонями в грудь, инстинктивно оглядывая тесное помещение в поисках чего-то увесистого — происшествие, ставшее самым унизительным воспоминанием в жизни, а ты все еще упорно веришь в другую историю. От этой несправедливости еще больнее, еще обиднее, а безразличным стенам плевать на то, что у нас происходит — то ли почтальон разбудил в несусветную рань и ты ворчишь, пытаясь снова уснуть, то ли жизнь рушится. Во всех комнатах горит свет; рука тянется еще и к пульту от телевизора, чтобы хоть чем-то разбавить бьющую по ушам тишину, но по какой-то причине я не двигаюсь, а когда решаю, что время пришло, слышу, как в замочной скважине входной двери несколько раз поворачивается ключ. Становится страшно: столкнуться с тобой лицом к лицу и впервые взглянуть в глаза, а еще я должна что-то сказать — совсем скоро, когда ты оставишь верхнюю одежду в прихожей и пройдешь вглубь квартиры — но слова, как назло, комом застряли в горле. Я не знаю, как заставить тебя передумать. Умолять? Встать на колени? Вцепиться в рукав рубашки, заставив остановиться? Вероятность успеха стремится к нулю и приобретает отрицательные значения, но я буду ненавидеть себя сильнее, если не попытаюсь. Даже если через секунду ты грубо оборвешь меня на полуслове и попросишь молчать, даже если развернешься и запрешься в спальне, а я буду стоять у тонкой двери, прислушиваясь к тому, как ты перебираешь вещи и ругаешься себе под нос. Показываешься в дверях, помятый и, не побоюсь этого слова, убитый, и внутри все сжимается от осознания того, что все это из-за меня. Не получится перебросить груз ответственность на чужие плечи и сделать вид, что все происходящее никак меня не касается, не получится успокоить ноющую совесть и спокойно спать по ночам. [float=left]http://savepic.ru/12231569.gif[/float] А я бы скорее прыгнула с моста или сделала что-то еще более безумное, чем допустила мысль о том, что могу причинить тебе столько боли, однако доказательство последнего — вот оно, совсем рядом, и надо быть слабоумной, чтобы подумать, что этот твой взгляд подразумевает что-то хорошее. Никогда не видела тебя таким. Беззвучно шевелю губами и осекаюсь на полуслове, когда ты говоришь, что приехал, чтобы забрать вещи; опускаю в пол потухшие глаза и замечаю ботинки, которые ты решил не снимать, отчего остатки оптимизма покидают все еще верящую в лучшее голову, уступая место мысли, от которой меня тошнит. Не будет никакого лучшего. Только не у нас и только не после всего. — Дэйн. — Не слышишь или не хочешь слышать. Растерянно смотрю вслед твоей удаляющейся спине и поджимаю губы, но все же решаю попробовать снова, а потом, если не получится — еще раз, и тебе придется хлопнуть дверью у меня перед носом и уехать на первом попавшемся такси прежде, чем я замолчу по собственной воле. Терять все равно нечего. Поднимаюсь с дивана и, осторожно ступая по полу босыми ногами, вслед за тобой направляюсь в спальню, задержавшись у входа и какое-то время наблюдая за тем, как судорожно и торопливо ты возишься с вещами, явно решая, какой необходимый минимум получится забрать прямо сейчас, а чем придется пожертвовать. Или попросить меня отправить пару коробок почтой, и есть в этом что-то омерзительно неправильное; что-то, с чем я ни за что не смирюсь в здравом уме и не позволю смириться тебе. Потому что так быть не должно; потому что мы позволяем глупому недоразумению разрушить все, что построили совместными усилиями с таким трудом, и даже не пытаемся что-то сделать. Ты — не задаешь вопросов и ведешь себя равнодушно, что, как мне казалось, совершенно тебе не свойственно, а я все еще переминаюсь с ноги на ногу и молчу. Секунда, вторая, десять. — Дэйн, подожди, — делаю глубокий вдох и, подойдя ближе, осторожно касаюсь твоего предплечья, заранее зная, что ты, скорее всего, тряхнешь рукой и сбросишь мою ладонь. Пару минут назад я паниковала от перспективы встретиться с тобой взглядом; сейчас же желание спрятаться изменилось на прямо противоположное, а вот ты, кажется, не собираешься церемониться. Отстраняешься так брезгливо, будто мои прикосновения в один миг стали тебе неприятны, и я послушно убираю руку и делаю полшага назад. — Позволь мне все объяснить. — Никакой реакции. Достаешь из недр шкафа джинсы и любимый свитер и складываешь обе вещи в спортивную сумку, не особо задумываясь об аккуратности, и ведешь себя так, будто не догадываешься о моем существовании. — Эй, — неожиданно повышаю голос и пользуюсь твоим замешательством, чтобы взять сумку за потрепанные ручки и отставить в сторону. Выпрямляю спину и смотрю на тебя в упор, скрестив в замок пальцы. — Ты совершаешь ошибку. Выслушай меня, пожалуйста.
and one day this will fade away; in the mirror you'll see a smiling face
and standing next to you will always be me, yeah me.

НИНА И МЭТТЬЮ
eventually you'll be fine if we break up
and one day i'll be fine too, but we should just end it now
before someone gets more hurt than they have to
[float=left]http://funkyimg.com/i/2icd9.gif[/float] — Нам обязательно обсуждать это прямо сейчас? — меньше всего мне хочется выпотрошить пятую по счету тыкву и разговаривать с Джейком о тебе, но где-то там, на подкорке сознания, я начинаю понимать, что этих вопросов мне не избежать. Мы больше не вместе, но я постоянно кручусь вокруг тебя, и даже вызвался выступить добровольцем, когда ты решительно полезла на чердак за запасами гирлянд из летучих мышей еще с прошлого года. Ну, в самом деле, ты могла бы испугаться темноты или наступить на паука, и давай будем честными — этой встречи не перенесете вы оба. Я всегда рад подставить тебе свое плечо, пока ты спускаешься по лестнице, которая не вызывает у меня доверия, а еще я подам тебе руку, когда ты поднимешься наверх и в растерянности оглядишься в этом бардаке на чердаке твоей подруги. Наверняка негодуешь при виде старого пыльного велосипеда и выцветшего торшера, где покоится ни один десяток высохших мух, а я только буду шутить о том, что, кажется, забыл фонарик на кухонном столе (на самом деле он у меня за спиной, но это твое выражение лица я должен видеть, жаль камеры со вспышкой нет под рукой). Все эти мелочи могут казаться совершенно обыденными для нас с тобой, и в то же время чем-то совершенно чужим для всех этих людей, которые переживают за наши отношения больше, чем за свои собственные. Никогда не понимал эту одержимость чьей-то личной жизнью, ведь меня подобное никогда не волновало. Я не привык совать нос не в свое дело (если речь, конечно, не идет о моих сестрах), и хотел бы получать в ответ хотя бы что-то отдаленно похожее на это негласное правило, но Джейк, считающий, что любопытство не самый худший его порок, моего мнения на этот счет не разделяет. Чтобы отвлечься от этих мыслей, я запускаю обе руки в «голову» будущего светильника из тыквы и вытряхиваю внутренности в небольшую пластиковую емкость, от чего мимо проходящая Уитни недовольно хмурится, словно бы я выпотрошил на кухонном столе ее кота. Всем хочется услышать историю о том, как мы сошлись или помирились, как будто я бы стал делиться со всеми этими людьми подробностями своей личной жизни. Знаю, что и ты бы не стала — максимум намекнула Джулс или Лорен, что теперь мы больше, что называется, не на ножах, и им вовсе не обязательно меня ненавидеть, а минимум, это проигнорировала очередной вопрос от любопытной Кайлы. Не хочется ни с кем делиться и малейшей крупицей того, что я называю нашим, будь то поздний телефонный звонок или твое желание больше не избегать меня. Что-то изменилось: ты не игнорируешь меня после трех дня и не сбрасываешь телефонные звонки; отвечаешь на мои глупые смс и даже иногда смеешься над неудачной шуткой. Хотелось бы сказать, что мы вернулись туда, откуда и начали, но с другой стороны я понимаю, что это невозможно. Между нами все еще есть этот ощутимый невидимый барьер — что-то тормозит тебя и теперь ты стала осторожнее. Боишься мне доверять на все сто процентов и ждешь то ли очередной тупой выходки, то ли очередного моего промаха. Но я не собираюсь все портить, не собираюсь опять наступать на эти грабли; в кои то веки я действительно начал понимать, что ничего в этой жизни не достается легко и просто. То, что ты когда-то обратила на меня внимание, не моя заслуга, всего лишь элементарное везение и счастливый лотерейный билет судьбы; все остальное должен был сделать я. И не сделал. Подвел тебя так не вовремя, позволил разочароваться в себе и сделать неверный выводы. Считаю, что мне повезло дважды — теперь, когда ты готова позволить мне остаться в твоей жизни хоть кем-то, я чувствую совершенно иной груз ответственности на своих плечах. Мне не все равно, что ты думаешь, особенно обо мне, и не все равно, что твоя обида не дает тебе сделать еще один шаг вперед. Шаг к прощению. Я знаю, мне далеко до твоего негласного идеала и ты могла бы давно найти кого-нибудь получше меня (готов поспорить, добрая половина наших общих друзей с этим согласятся), но ты все еще этого не сделала. Или просто хочешь подготовить меня морально, хотя я вообще в принципе не понимаю, как к подобной новости можно подготовиться. Возможно, ты сменила гнев на милость только лишь по этой причине, но мне не хочется думать об этом в подобном ключе. Я же работаю над собой, я же стараюсь, да черт, у меня не было секса все то время, пока ты играешь в Снежную королеву — это ли не повод начать верить мне снова? Не смогу подвести тебя опять, а если это все-таки произойдет, то понятия и не имею, как смотреть тебе в глаза после этого. Нас связывает слишком много, чтобы обмениваться любезностями на лестнице, когда я мешаю тебе пройти с этой огромной тыквой в руках, место которой около крыльца дома, ну а ты все еще ищешь тот самый фонарь, забытый нами на чердаке. Моя голова готова взорваться от всех этих мыслей, но, глядя на твою беспечную улыбку, я готов терпеть сколько угодно.
И, разумеется, я испачкал рубашку, когда вытряхивал внутренности из последней тыквы. Кажется, Джейк даже фото на память сделал, а я все еще надеюсь, что у него хватит совести не выложить его в инстраграмм или твиттер. Это должна быть веселая офигенная вечеринка, — о да, мне очень весело, но я любил эту рубашку, черт возьми, а теперь она лежит в куче того барахла, от которого потом нам придется избавиться вместе с испачканной сальсой скатертью. Не спрашивайте, откуда она тут взялась, я сам не в курсе и отошел всего на полчаса. А когда вернулся, меня спросили, что я собираюсь сегодня пить, и мне не пришло ничего в голову ничего, кроме сидра, а потом входная дверь захлопнулась и мы остались здесь вдвоем. Краткий пересказ и вправду не удался, пока я пытался слиться с окровавленной головой в коридоре, куда нам пришлось вытряхнуть целых два мешка конфет для ребятни. И не то, чтобы я собирался открывать дверь по первому же звонку, отсыпая половину сладостей какой-нибудь Клеопатре и Полтергейсту, но атмосфера праздника постепенно начинала проходить мимо меня. Раньше мы с Алекс и Кэт любили наряжаться и устраивать самый настоящий рейд по соседям, а потом меняться конфетами и выкидывать фрукты в мусорное ведро, ведь, согласитесь, кому придет в голову насыпать ребенку в мешок яблоки и апельсины? Изверги. И я бы мог задумываться о правильности двух кило конфет на ужин еще очень долго, лишь бы не заниматься украшением комнат к полуночи, когда все принцессы превратятся в похотливых моделей из плейбоя, но меня отвлекает скрип двери, ведущей на веранду. Только не говори, что ты замерзла или забыла передать Джейку, чтобы купил еще пива, потому что те шесть бутылок в холодильнике явно сойдут только лишь за разминку. — Какой у тебя костюм? Сексуальная…ведьма? — не стоит столь пристально провожать твою пятую точку взглядом, пока ты роешься в коробках и с опаской поглядываешь на баллон с паутиной, но мы уже решили, кажется, что бороться с этим крайне бессмысленно. — Остановимся на просто сексуальная, — теперь я очень быстро начинаю жалеть о том, что не закидываюсь мармеладными червяками и все еще не потерял способность говорить, ведь очень быстро мне становится стыдно. Ладно, на самом деле не очень стыдно и совсем ни разу не совестно, и если я бы мог пошутить еще раз более, чем двусмысленно, я бы снова не промолчал. Тебе неловко и я все еще не могу разгадать причину — это из-за того, что случилось в тот раз? Ты, ясное дело, ничего такого не планировала, а я как всегда взял инициативу в свои руки, избавив тебя от мук выбора, кидаться в этот омут с головой или нет. Правда, тогда мне казалось, что тебе понравилось, но сейчас я не уверен, что готов продолжать играть в эти игры. Ты поставила точку, а потом все снова стало слишком сложно, потому что я не захотел тебя отпускать не просто потому, что не хочу (но и это тоже), а потому что не умею. Я не умею отпускать людей, и не умею отпускать тебя, пока рядом с тобой пульс учащается настолько стремительно, что выталкивает сердце куда-то прямо в горло, и вот, я опять теряюсь в ответах на твои вопросы. Без особого интереса перевожу многозначительный взгляд на самую ближайшую ко мне коробку, попутно потрепав волосы на затылке — все же сидеть на диване и ничего не делать мне нравилось гораздо больше. — Разве мы так договаривались? — hey, wait a sec, ты всерьез думаешь, что было бы здорово встретить наших друзей в полном боевом раскрасе? — Не-е-е, я не хочу, это все ваши девчачьи…Нина, перестань, я серьезно, — два шага назад, а на третьем я упираюсь ногой в кресло и подаюсь назад, смеясь и пытаясь увернуться, все еще надеясь, что мои слабые протесты сработают, а если нет, то гордо заявлю Джейку и его новой подружке, что сопротивлялся. — А что там насчет «всего остального»? — когда ты останавливаешь в полушаге от меня, хочется вновь вернуться к волнующей теме, ведь, готов поспорить, ты же не просто так об этом заговорила. Постой, это у тебя тени в левой руке? — Мне показалось, ты говорила о чем-то вроде этого, — выпрямлюсь во весь рост и не спеша делаю шаг вперед, как будто специально для того, чтобы ты успела подумать, а на самом деле ведом одним лишь чувством — отплатить тебе если не той же самой монетой эффекта неожиданности, то…Даже не знаю, какую отмазку придумать теперь, когда касаюсь рукой твоего подбородка, не позволяя тебе отвернуться, передумать, одуматься, и снова взять свои слова обратно. Да, я имел в ввиду поцелуй, а ты? Вот такой спонтанный, выбивающийся из твоего и моего графика, совсем неожиданный для тебя, но такой желанный для меня. Обнять тебя крепче, но не настаивать на близости, чтобы уже через пару секунд улыбнуться сквозь этот поцелуй, услышав, как ты выронила на пол пару цветастый тюбиков, которые сжимала в свободной руке. Хочется большего. Прямо здесь и сейчас. Не стоит говорить о моих проблемах с самоконтролем вслух — все и так понятно, стоит взглянуть на меня невооруженным взглядом, к тому же, ты больше не моя девушка, не принадлежишь мне так же, как и раньше, чтобы я позволял себе такую наглость вроде этой: направить тебя всем корпусом тела к ровной гладкой поверхности стола, и она, бинго, не ожидала этого точно так же, как и ты. Слышу, как три заполненные барахлом коробки пошатнулись, и, пожалуй, только это заставило меня выпустить тебя из этого «плена». — Хорошо, что сегодня ты без клыков, и правда было бы неудобно, — перевожу дыхание и жду от тебя чего-то вроде недовольной физиономии или кривой ухмылки, если ты, конечно, и вовсе не решишь вызвать полицию. — Так я угадал? — оказываясь к тебе еще ближе и упираясь обеими ладонями, находящимися теперь на уровне твоих бедер, о ровную поверхность стола, хочу отрезать тебе всевозможные пути к бегству. Знаю, что когда-нибудь мы поговорим о том, что происходит между нами, но пока что мне слишком нравится быть с тобой как никогда наглым, ну ладно, почти таким же наглым, как в тот самый первый месяц, когда ты позволила мне стать для тебя кем-то большим, чем просто «эй, ты, достань мне ту книгу, а, нет, уже не надо». Хочешь издеваться надо мной — пожалуйста. Хочешь получить звание провокатора года, постоянно играя на моих к тебе чувствах — я не буду против. Не начну строить из себя обиженного зануду, которого не выслушали, и, о, боже мой, чуть не соблазнили опять. Сам бы себе посочувствовал, если бы не ощущал себя таким везучим рядом с тобой. Пусть все так запутано и слишком непонятно, я не боюсь ухватить и единственные крупицы тебя, которые могут мне достаться. Да, возможно, это уже переходит все грани дозволенного и мне бы стоило вспомнить о такой вещи, как самоуважение, но вот незадача — плевать я на нее хотел. Мне недостаточно того, что есть сейчас перед нами, и в то же время я не имею права требовать чего-то большего. Если этот поцелуй — это все, что у нас есть, что ж, пусть будет так. Я бы мог смотреть в твое удивленное обескураженное лицо вечно, и это мне тоже бы не надоело. Не знаю, чего мне будет все это стоить, но чем бы это в итоге ни оказалось, я уверен, оно того стоит. — Не хочешь помочь мне повесить гирлянду из летучих мышей?

ЛИЛИ И ДЕН
hold my hand, i can hear the ghost calling
help me stand, even if the sky is falling
and i want you to know: i can't do it alone
► fabrizio paterlini — autumn stories (week #5)
Ложь, ложь, ложь. Еще немного первоклассной, красочной лжи, приправленной слабой попыткой оправдаться и отговорить от совершения неминуемой глупости, проигнорированной мной чуть больше, чем полностью. Любая выходка лучше необходимости оставаться здесь: на пассажирском сиденье несущегося в направлении центра автомобиля, с мешающим дышать ремнем безопасности поперек туловища и настойчиво вибрирующим телефоном в правом кармане слишком легкого для глубокой осени пальто. Хуже, чем опоздать или не явиться — только разрыдаться при многочисленных свидетелях и весь вечер прятать покрасневшие глаза от камер, поэтому набрать короткое сообщение взволнованной Эмили так легко — словно я не вхожу в десятку кандидатов на звание самого совестливого и исполнительного человека в мире, а ее карьера не зависит от присутствия безмятежно улыбающейся меня в компании двух членов парламента, одного президента крупной благотворительной организации и нескольких представителей лондонской актерской среды разной степени величины. Сегодня можно опустить руки, и даже Эм решает сжалиться и не забрасывать меня вопросами, ограничившись лаконичным «окей» — то ли осознает, что я никогда бы не подвела ее без веской причины, то ли занята кем-то или чем-то другим. Думать о том, что происходит на мероприятии, где меня в любом случае не будет нет ни желания, ни времени; закрываю глаза, выдыхаю с нескрываемым облегчением и мысленно считаю до десяти, пока спертый воздух сотрясается под бессвязным потоком ничего не значащих извинений. — Останови машину. — Смотрит недоверчиво и умолкает; преодолевает еще пару сотен метров по прямой, пока я не повторяю просьбу и не вынуждаю прибиться к обочине прямо здесь и сейчас, чтобы уверенно толкнуть вперед тяжелую дверь и выбраться на мостовую, усыпанную прелой листвой. Потуже затянуть пояс, выйти на набережную, ни разу не оглянувшись, и замедлить шаг, когда шорох шин позади сигнализирует о том, что меня, наконец, услышали. Перестали спорить и согласились с тем, что перезванивать наутро или через неделю так же бессмысленно, как противостоять желанию самоликвидироваться и побыть в одиночестве, и это, пожалуй, последняя и единственная причина впоследствии вспомнить с улыбкой еще одну провалившуюся попытку построить хоть что-то. Карточный домик под шквальным ветром или замок из песка в шторм — вершина моего архитектурного мастерства, и едва ли не впервые в жизни я нахожусь на грани того, чтобы признать собственную беспомощность. Легко быть оптимистом, когда все получается: удача не превращается в плод больного воображения и не ускользает сквозь пальцы, старания окупаются, а серьезные сомнения в собственной нормальности не просыпаются с тобой по утрам и не душат, когда засыпаешь. Ты замечательный человек, но; вездесущее, стабильно появляющееся из ниоткуда «но», заставляющее задуматься о том, что стремление пустить кого-то в свою жизнь и стать для него той самой — может, и правильное и светлое, но для кого-то другого, не для меня. Как грузчику с грубыми, покрытыми мозолями пальцами не стать ювелиром, а человеку, падающему в обморок при виде крови — хирургом, так мне не удается прыгнуть выше собственной головы, даже если очень хочется проснуться и начать двигаться дальше. У тебя ведь получается: не всегда стремительно и безукоризненно, но кому, как не мне знать, что пресловутое словосочетание «новая жизнь» — не пустой звук для тебя. Знаешь, мне бы хотелось последовать положительному примеру и не тянуться за телефоном, как за соломинкой, каждый раз, когда что-то идет не так, но на улице пусто и слишком тихо — настолько, что стук каблуков по асфальту раздражает и сводит с ума, а еще мне жизненно необходимо услышать твой голос, давно ставшим синонимом уверенности и спокойствия. Наверное, нет ничего странного в том, чтобы тянуться к привычному и родному, и все же в мою голову закрадывается сомнение, пока монотонный звук гудков делает ожидание ответа еще более томительным. Это ведь не твои проблемы. И я не твоя проблема, хотя после развода наши отношения не стали менее теплыми — скорее наоборот — а ты предпочел остаться, вполне обдуманно и осознанно. Мог уйти, как уходят другие, мог поставить условные рамки, за которые лучше не заходить: не звонить тебе после шести, например, не задавать лишних вопросов и не посвящать в тот или иной процент происходящих со мной вещей, но ничего этого никогда не было, и даже сейчас, по прошествии немалого количества времени, я все еще не могу представить, каково это — отпустить тебя полностью. Не делиться самым сокровенным и не доверять так же, как доверяю себе; а ты все еще не обязан носиться со мной, как с писанной торбой, but here we are. — Дэн? — Запинаюсь и отчетливо понимаю, что ограничиться телефонным разговором не получится: ты слишком хорошо чувствуешь мое настроение, чтобы поверить в сказку про смертельную усталость или скуку, и нет, притвориться, что я хотела найти в твоем лице спасение от необходимости проводить время с никчемной компанией не получится тоже. Знаешь меня, как облупленную: весь арсенал интонаций, отличишь искреннюю улыбку от натянутой за тысячи километров без возможности видеть вживую и услышишь, что от холода у меня зуб на зуб не попадает, хотя обманывать тебя — последнее, чего мне сейчас хочется. Только положить голову на плечо, греть руки о чашку с горячим чаем и молчать, прислушиваясь к гулкому стуку сердца и разглядывая отблески витрин, начинающих гаснуть одна за одной. — Ты в Лондоне? Мы можем увидеться? — Голос тонет в гудке проезжающего мимо автомобиля и крике голодных чаек, парящих над поверхностью Темзы, а ты отвечаешь торопливым «да» — просто потому, что друг для друга у нас всегда находится время. Сам переживаешь не самые легкие дни, но приехал бы в любое время ночи и дня, как и я — развернула машину на полпути в Шеффилд и отложила бы в дальний ящик все, что угодно, лишь бы оказаться рядом, когда тебе это действительно необходимо, хоть ты и предпочитаешь держать все в себе и не имеешь привычки жаловаться. — Я иду в сторону Вестминстера. Не спрашивай, — горько усмехаюсь и спешу добавить что-то еще, не позволяя прочитать лекцию на тему прогулок в темное время суток на безлюдной набережной. — Будет совсем наглостью попросить захватить что-нибудь из одежды? Я в туфлях и ... — свободной рукой поднимаю воротник, безуспешно пытаясь защитить шею от ветра, — ... и от шарфа бы, наверное, не отказалась.
В глазах начинает щипать, а остатки самообладания покидают меня окончательно, стоит растерянному взгляду остановиться на семье, идущей навстречу: мужчине и женщине лет сорока и их детях — близнецах младшего школьного возраста и розовощекой девочке в коляске с монотонно поскрипывающими колесами. Смеются над чем-то так заразительно и громко, что и я растягиваю губы в подобии кислой улыбки и подмигиваю одному из близнецов, которому явно показалось знакомым мое лицо. Прохожу мимо; шаг, другой, третий — и осознание того, что держаться не получается накрывает с головой толстым, не пропускающим свет и звук одеялом. Не хочется размазывать по щекам дорожки от туши, на ходу припудривать покрасневшие щеки, надеяться, что ты ничего не заметишь; ничего — только поддаться апатии, распустить волосы, убранные в высокую прическу и бездумно считать шаги, из последних сил цепляясь за нечто определенное, даже если этим определенным будет количество бетонных плит или горящих окон в Вестминстерском Аббатстве, показавшимся на противоположном берегу после очередного изгиба реки. Не самая приятная, горьковатая на вкус смесь из обиды за потерянное время и стыда за собственную наивность, по традиции не приносящую ничего, кроме разочарований. Бесконечная прогулка по граблям как результат непотопляемой веры в лучшее, и даже сейчас я не могу найти в себе силы на то, чтобы называть вещи своими именами. Надежду — глупостью, обиду на него — злостью на себя, трепетное стремление сохранить близкие отношения с тобой — неспособностью построить что-то еще, и именно это категоричное «не могу» пугает сильнее всего на свете. Прилагать нечеловеческие усилия, чтобы приходить к одному и тому же неутешительному знаменателю — громоздкому, душному, разъедающему изнутри одиночеству. Слоняться по пустой квартире, сбрасывая оседающую на плечах липкую паутину из насмешливых «если бы», и подолгу молча смотреть в окно, пытаясь найти ответ на единственный и предельно простой вопрос: получилось ли. Получилось ли закончить нашу с тобой главу торжественной точкой, получилось ли смириться с тем, что оказалась ненужной кому-то другому, получилось ли убедить себя, что от всего это можно сбежать, если через силу покинуть пределы квартиры и заставить себя увлечься кем-то другим. Ходить на свидания, заинтересованно кивать рассказам о беззаботном детстве, не забывать о пожеланиях доброго утра и спокойной ночи, но отвечать отказом на предложение остаться на ночь или съездить куда-нибудь на выходные, радуясь наличию универсальной отговорки — работы. Подходит всегда, пусть и вызывает волну раздражения, которая, в свою очередь, разбивается о равнодушное и пустое ничто. Даже сейчас, когда различать дорогу за плотной завесой из слез становится все сложнее, я не думаю о человеке. Не думаю о голосе, который не услышу, не жалею о тепле рук и о том, что октябрю в этом году суждено выдаться особенно одиноким — только о впустую потраченном времени и о том, что так, как было с тобой, попросту не получается, с какой бы готовностью я не пускала людей в свою жизнь. Как снова и снова покупать использованный лотерейный билет и обиженно натыкаться на отсутствие выигрыша, чтобы решить, наконец, что не суждено. Провести ладонью по металлической изгороди, смахивая крупные дождевые капли, и снова потянуться к телефону, а через секунду поднять глаза и различить вдалеке твой силуэт. Ускорить шаг, смахнуть с лица растрепанные волосы, тут же вернувшиеся на прежнее место под напором упрямого ветра, и перебороть желание перейти на бег, чтобы как можно быстрее преодолеть эти проклятые несколько метров. Всхлипнуть и, не говоря ни слова, уткнуться лицом в воротник твоей куртки, пока ты растерянно обнимаешь меня за плечи и наверняка пытаешься найти подходящие слова: где-то на полпути между «какого черта ты делаешь» и «а ведь я говорил, что он придурок». Говорил, был прав, глупо пытаться спорить, а мне так хочется отложить чувство стыда на утро, что могу только встретиться с тобой взглядом и обезоруживающе улыбнуться, пожав плечами. Ничего не изменилось: Биг-Бен на другом берегу совсем скоро оповестит о начале нового часа, дождь — обязательно начнется снова, а к утру набережная покроется густым осенним туманом, который продержится здесь до полудня. Мир не изменился до неузнаваемости, да и я по прошествии пары недель едва ли назову этот вечер потрясением достаточным, чтобы называться серьезным — просто сегодня снова не получилось.

НИНА И МЭТТЬЮ
Расставания никогда меня не пугали. Перестать отвечать на звонки бывшей приятельницы, пока общение плавно не сойдет на нет, потому что его минусы давно перевесили плюсы – так же привычно, как протянуть незнакомцу руку, улыбнуться и сказать «здравствуй». Иметь четкое представление о вещах, которые не сможешь простить ни при каких условиях не менее полезно: в и без того довольно лицемерном Голливуде мне бы не хотелось прослыть человеком без принципов. И знаешь, до этого момента схема работала как по маслу; кто-то уходил быстро, кто-то оставался надолго, без кого-то я не представляю свою жизнь вовсе, а ты не вписываешься ни в одну из известных мне категорий, хотя видит Бог – я пыталась. Утешала себя мыслями о том, что ты не первый и едва ли будешь последним, а горечь от предательства притупится со временем, уступая место более приятным воспоминаниям. Прощать я умею не хуже, чем сжигать мосты, но одно немаловажное условие все же не было соблюдено: отпустить так и не получилось. Сама не знаю, почему не сказала родителям о расставании – сначала не хотела расстраивать маму, которой ты так понравился, потом наслаждалась отсутствием бесконечных вопросов о том, получилось ли у меня, наконец, снова наладить личную жизнь (почему-то моя семья отказывается рассматривать вариант, при котором временное одиночество не означает неминуемое приобретение четырех десятков кошек через пару лет), а в итоге одна ложь зацепилась за другую и превратилась в пресловутый снежный ком, выбираться из которого стало не только сложно, но еще и чертовски лениво. Да, до сегодняшнего дня мирная и размеренная жизнь в плотном коконе из лжи меня более чем устраивала: легко признаюсь в этом себе и по необходимости поставлю в известность тебя, хотя возможность выбраться из собственноручно заваренной каши в удобный для меня момент всегда была предпочтительнее. В официальной версии произошедшего мы расстались как взрослые люди: наверняка за ужином в дорогом ресторане, где улыбнулись друг другу, подняли в воздух бокалы с красным вином и дипломатично пообещали остаться друзьями. Дружба ограничилась бы поздравлениями с днем рождения в социальных сетях, но рассказывать эту историю восьмидесятилетней болгарской бабушке со слабым сердцем было бы гораздо приятнее, чем ту, где фигурировали рваные шорты твоей бывшей, двусмысленные смс-сообщения, совершенно не вписывающиеся в мое представление о нормальных отношениях, и ты, вынужденный слоняться по забитом людьми отелю без верхней одежды, потому что я так решила. Просто зрелые личности так не поступают, а мне все еще хочется относить себя к этой категории людей. И я совершенно не виновата в том, что в твоей реальности девицы вроде Морган никого не смущают, а в моей дружеский секс с бывшей по старой памяти не подходит под определение приемлемого. Это называется самоуважение, можешь погуглить. В любом случае, план поговорить с родителями чуть позже наверняка бы осуществился, если бы я была чуть более внимательной и не перепутала дату их приезда в США – и это целиком и полностью ложится на мои плечи, глупо отрицать очевидное. В последний момент садиться за руль и петлять по узким переулкам, объезжая бесконечные пробки по дороге в аэропорт, а потом врать, что опоздала из-за спортзала, а не из-за невинного желания выспаться в заслуженный выходной, и нет, я вовсе не была уверена в том, что вы приезжаете в следующую пятницу, что вы. «Боже, Нина, а где Мэттью? Он ведь приедет, правда?» – накрываю бабушкины морщинистые руки своими, натянуто улыбаюсь и заверяю, что Мэттью, разумеется, приедет: осталось только сообщить об этом ему. Пользуюсь суматохой и выскальзываю из спальни, все горизонтальные поверхности в которой в считаные минуты оказались погребенными под ворохом сувениров, чтобы усесться на верхней ступеньке лестницы, прислонившись к деревянной колонне, и достать телефон из кармана джинсов. Можешь представить себе, насколько тяжело было искать твое имя в списке контактов и пользоваться первым пришедшим на ум предлогом увидеться? Как будто тебе не плевать на этот проклятый айпод, а я только и делаю, что не обращаю внимания на обиду, на удивление глубоко и прочно застрявшую где-то внутри. Не думаю: сначала ты работаешь на репутацию человека, которому даже самые титанические усилия над собой даются легко, а потом репутация работает на тебя, и доказать обратное становится почти невозможно. Да и незачем, наверное. Вряд ли что-то изменится, если ты узнаешь, что я скучаю, ведь тоска не заставляет презирать твой поступок чуть меньше и не латает брешь в доверии, подорванном с самой неожиданной стороны. Отвратительная до тошноты мысль об измене разъедает изнутри и мешает жить в привычном ритме даже не из-за самого факта измены, а потому что мне хотелось думать, что ты – не тот человек, от которого стоит ожидать подвоха в любую секунду. Нравишься моей семье, моим друзьям (а вот я твоим, кажется, не очень), даже кошке, черт возьми, хотя к Линкс отказывается приближаться подавляющее большинство гостей, приходящих в мой дом, и от несовпадения ожидаемого с действительным хочется кричать и топать ногами. Скажи, тебя тоже гнетет это проклятое ощущение незаконченности? Как будто из десятка возможных сценариев мы выбрали самый короткий, написанный чьим-то небрежным почерком на обрывке бумажной салфетки в кафе, ведь самый паршивый способ завершить что-либо – сделать этого до того, как успеешь распробовать. Ты действительно знаешь о моем желании поехать в Париж и зайти в ближайшую булочную за свежей выпечкой, которая даже близко не будет напоминать резиновые пончики из Dunkin' Donuts, но понятия не имеешь, как я веду себя, когда администратор в отеле не получает подтверждение об оплате бронирования, и свободных мест в наличии не остается, и нам, уставшим и нагруженным неадекватным количеством вещей для недельного отпуска, приходится слоняться по ночному городу в разгар туристического сезона и пытаться найти отель с хотя бы одним свободным номером, окна которого по возможности не будут выходить на притон в доме напротив. Точно так же, как я не знаю, куда ты направишься в первую очередь, если мы все-таки решим пережить километровую очередь и отправимся в Лувр, хотя могу предположить, что к тому моменту уже будешь голодный и злой, поэтому знакомство с мировым искусством нам придется начать с буфета. Но мне действительно хотелось открывать все эти вещи о тебе постепенно, будто наслаждаясь новой книгой с бесчисленным количеством новых глав, и в этом желании я была до смешного беспечна: пока книгу не отобрали, захлопнув перед носом на самом интересном месте. Не пообещали вернуть через две недели, не анонсировали продолжение, ничего: тем сложнее смириться с мыслью, что никакого продолжения не будет. Скажем спасибо твоему нежеланию ставить пароль на телефон и моей категоричности, которые явно не могут спокойно сосуществовать при наличии внешних раздражителей в лице твоей мексиканской подружки. Или как прикажешь ее называть? Впрочем, сейчас это не имеет значения: сделанного не исправишь, все к лучшему and all that jazz: если не сложно, перечислите сами, пока я положу подбородок на согнутые в коленях ноги и просижу в таким положении несколько минут, игнорируя зов Анны Антоновны Добревой из соседней комнаты и мяуканье явно потревоженной неугомонным Тодором кошки. И да, они постоянно говорят о тебе, что не делает проще задачу достойно встретить гостей, потому что застрелиться хочется на порядок сильнее, чем пересматривать альбомы с моими детскими фотографиями. Ладно, с суицидом я погорячилась, но уехать подальше, позволив им делать здесь все, что душе угодно – очень. Но куда я денусь с подводной лодки: разве что смогу затащить на нее еще и тебя.
– Нина? – выглядываю из-за оказавшегося посреди комнаты комода и непонимающе смотрю на Марию, старшую дочь моей бабушки и по совместительству самую близкую к диктатору крестную, которую можно себе представить. Наверное, за сравнение церковного родителя с Гитлером я буду гореть в аду, если ад существует, но гостевой спальне на втором этаже действительно не нужна была перестановка. Вообще. А теперь попробуйте сказать об этом Марии. Забегая вперед скажу, что спорить с ней – себе дороже, когда можно просто передвинуть громыхающую дубовую конструкцию к противоположной стене и обо всем забыть; по крайней мере, на несколько минут, пока зоркий глаз крестной не остановится на еще каком-нибудь недочете в интерьере моего дома, требующем немедленного исправления. – В дверь звонили, – о спрятанном под волосами наушнике ей знать совершенно не обязательно, и я достаю белый провод из-под футболки уже после того, как выхожу из комнаты и направляюсь к лестнице, сдерживая желание перейти на бег. И нет, вовсе не из-за желания поскорее тебя увидеть, ведь детально продумать свое поведение у меня так и не получилось, но возможность оказаться вдали от нескончаемой болтовни и громкого голоса глуховатой бабушки хотя бы на пару минут кажется мне непозволительной роскошью. Оптимизм развеивается, когда я вижу тебя: раздраженного и явно не горящего желанием видеть меня дольше пары минут: это взаимно, но нарушила негласное правило о нейтралитете именно я, поэтому чувствовать себя виноватой тоже предстоит мне. Хочу выдавить из себя что-то вроде «привет, спасибо что приехал, готов меня возненавидеть?», но отвлекаюсь на грохот, доносящийся со второго этажа, и пропускаю мимо ушей вопрос, который ты, кажется, задаешь вовсе не в первый раз. Ах да, я же так и не успела прочитать сообщение, потому что четверть часа толкала чертов комод, спасибо, Мария. Ты непонимающе хмуришься, вслушиваясь в незнакомый язык, а мне достаточно различить слово «паркет», чтобы понять, что по возвращению наверх мне предстоит увидеть вмятину в полу от упавшего на него предмета неизвестного происхождения. – They are destroying my house, – развожу руками, бросаю на тебя жалобный взгляд и прячу лицо в ладонях. – Нет, серьезно, я больше не могу. Просто дайте Тодору спички, и пусть с этим будет покончено. – Не понимаешь, что происходит, и при чем тут мой десятилетний двоюродный брат? Поздравляю, не ты один, но совсем скоро ты получишь ответ на оба вопроса. Набираю в легкие побольше воздуха и поднимаю на тебя глаза, решив, что откладывать неизбежное больше не имеет смысла. – Нет никакого айпода, Мэтт. Точнее, айпод есть, но написала я не поэтому. Здесь моя бабушка, тетя, ее сын; бабушкин брат только что приехал из Сан-Франциско и пошел в магазин за продуктами, – киваю в сторону припаркованной возле дома машины, – и все они очень хотели тебя увидеть, потому что никто не в курсе, что мы больше не вместе. Привет.

НИНА И МЭТТЬЮ
Сначала поднять усталый взгляд на тебя, а потом отвернуться, позволив ему блуждать по висящим на стене фотографиям в простых белых рамках, и украдкой разглядывать твое отражение в зеркале. Знакомый профиль с едва заметной усмешкой на губах и довольный прищур вдруг ставшей необычайно послушной Линкс — и тебе лучше не знать, что пару часов назад она превратила руку Тодора в кровавое месиво. Все ровно так, как было еще несколько недель назад, за исключением повисшей в воздухе неловкости и моей растерянности. Не обвивать руками твою шею при встрече и не оставлять легкий поцелуй в паре сантиметров от мочки уха, вдыхая запах твоих духов и подаваясь навстречу бедрами, пока твоя ладонь скользит в задний карман джинсов — так непривычно и похоже скорее на чью-то нелепую шутку, после которой нерадивый зачинщик обязательно покажется из-за угла, натянуто засмеется и заверит, что все это не по-настоящему. Только не в этот раз; и мы с тобой не будем хитро переглядываться, выйдя на импровизированную сцену театра абсурда, а представление не закончится моим хриплым смехом в ответ на твое «к черту все, я сдаюсь». Не шутка и не глупый розыгрыш, можешь в это поверить? Я — с огромным трудом, как будто не нажимала на рычаг экстренной остановки несущегося на полной скорости поезда, хотя ты явно все еще в этом уверен. Нет сил ни спорить, ни сопротивляться: только вздернуть бровь и посмотреть на тебя с укоризной, но все же без вызова. Даже голос звучит тише обычного, но окружающий мир не торопится принять во внимание мое желание спрятаться, закрыть голову руками и раскачиваться из стороны в сторону, пока раздражающие факторы не исчезнут сами собой, клубок, в который я оказалась втянута по собственной глупости — распутается, а нарушающие душевный покой воспоминания притупятся: осталось только самой поверить в то, что это вообще возможно. Окружающий мир и сам, как оказалось, тот еще садист, мы с ним стоим друг друга. — Да, что я с тобой рассталась, спасибо за напоминание. — Хорошая попытка напомнить о том, что все произошедшее — моя вина, вот только, — сюрприз! — ничего бы не случилось, если бы не твое неумение держаться подальше от бывших с приставкой недо-. Да, можешь в сотый раз прочитать лекцию о незначительности секса без обязательств в повседневной жизни мужчин от восемнадцати до пятидесяти или о том, как общение с бывшими помогает держать нынешних в здоровом тонусе, но что-то подсказывает мне, что идея поменяться со мной местами не показалась бы тебе привлекательной даже на десять процентов. Иронично, учитывая, что излишне легкомысленной обычно выставляют именно меня: друзья, родственники, журналисты из таблоидов, продающихся за пару баксов на каждом углу — тех самых, где сплетни из жизни Голливудских знаменитостей соседствуют с кроссвордами и гороскопами, а по степени правдивости соответствуют в лучшем случае последним. Я кажусь себе такой простой и хочу верить, что и ты наконец-то считаешь так же, чтобы лишь убедиться в очередной раз: ты так и не смог ничего понять. Вообще. Пропустить твое последнее замечание мимо ушей было бы мудрее, но накатывающая волнами усталость душит дипломатичность в зародыше. Но знаешь — даже если бы эта встреча произошла в другой день и при других обстоятельствах, и готовность разговаривать с тобой, делая вид, что все в порядке, поднялась бы на пункт-другой выше отметки «ноль», едва ли у меня получилось бы следовать давнему правилу расходиться на хорошей ноте. Ну, знаешь, поздравлять друг друга с праздниками, фотографироваться на публичных мероприятиях и спокойно улыбаться на интервью, где на поверхность вдруг всплывают подробности вашей личной жизни, которая давно перестала быть только вашей. Опять эти невесть откуда взявшиеся обязательства, исполнять которые оказывается не так уж и сложно, в особенности с наградой в виде репутации хорошего человека, который умеет расставаться достойно. Получалось с Тео, получалось с другими — даже в старшей школе обошлось без взаимных пакостей после крайне драматичного расставания на Рождественской вечеринке, а ведь все знают, какими злопамятными бывают подростки, и только ты не вписываешься никуда, как будто и здесь по привычке упрямишься и хочешь меня позлить. Издеваешься или я начинаю постепенно сходить с ума? — Не драматизируй. — Голос в моей голове звучал куда увереннее, чем тот срывающийся полушепот, что не без труда вырвался откуда-то из груди. Закашливаюсь, прикрывая ладонью нижнюю половину лица, и, пожалуй, хочу сказать что-то еще. Например, что понимание необходимости обрывать все разом все-таки настигло меня, пусть и не без опоздания. Расскажи я всю правду еще тогда — и нам не пришлось бы переминаться с ноги на ногу у меня в прихожей, виновато поглядывая наверх и пытаясь примириться с необходимостью с головой укутаться в теплое одеяло из лжи, а тебе — попробовать не возненавидеть меня за категорический, пусть и скорее подсознательный, недели осознанный отказ уходить легко. — Нет, нет, слушай, — зачем-то перехожу на шепот и требовательно толкаю тебя локтем в бок. Судя по тому, как возмущённо ты хмуришь брови, нападения ты явно не ожидал. — Только не сейчас, пожалуйста, — интересно, моя смиренная умоляющая интонация все еще оказывает на тебя хоть какое-то влияние? Скажи, что да, и тогда я подумаю над тем, чтобы озвучить еще одну, — пожалуй, самую главную, — причину своей медлительности, и нет, дело не только в бабушкином слабом сердце и желании порадовать родителей здоровыми, серьезными и продолжительными отношениями. Просто отпустить тебя с привычной легкостью не получилось. Глупо, понимаю: как будто не озвученное вслух слово «расставание» стает менее реальным, а необходимость изредка пересказывать в телефонную трубку выдуманные эпизоды из наших с тобой серых, но таких счастливых будней поможет тебя забыть. Мама уверена, что мы активно планируем совместную поездку в Швейцарию, и знает о моем намерении подарить тебе какой-то очень редкий фотоаппарат из восьмидесятых на день рождения, и паршивее красивой лжи может быть только уродливая, суровая правда: ничего из вышеперечисленного не случится. Но врать у меня получается искусно: настолько, что возвращение в реальность бывает болезненным, и я обиженно поджимаю губы и скрещиваю на груди подрагивающие руки: совсем как ребёнок, которому только что сказали, что Санта-Клауса не существует. — В душе все двести. Можешь считать, что имеешь дело с антиквариатом, —  неожиданно вырвавшийся смешок и короткий благодарный взгляд в твою сторону, заставивший появившуюся на горизонте тетю всплеснуть руками и окинуть нас взглядом, от которого желание провалиться сквозь землю только усилилось. — Эм… — hey, are you insane? Округляю глаза, встретившись взглядом с твоей невозмутимой улыбкой (не скрою: не пялиться на нее открыто было сложнее, чем я думала) и неожиданно улыбаюсь в ответ. — Я предупреждала, а Мэттью опять все прослушал. Такой рассеянный, — перехожу на болгарский и с нежностью касаюсь ладонью твоей щеки под восторженный выдох со стороны присутствующих. Все еще не хочешь меня убить прямо здесь, при свидетелях? Дополнительный пункт в копилку твоего терпения; нехотя убираю руку, ненароком задев уголок твоих губ мизинцем, и перевожу взгляд на начавших бурное обсуждение ужина родственников. Официальная часть уже закончена, или они решили преподнести на десерт полосу препятствий из неудобных вопросов? Сначала работа, потом планы на будущее, и где-то между приглашением посетить Софию и обещанием совсем скоро приехать повторно в полном составе (и мне останется только надеяться на то, что это выпитое за ужином вино придало крестной решительности и энтузиазма) обязательно потеряется намек на свадьбу и внуков — и я так отчетливо представляю растерянность на твоем лице, что заранее начинаю стыдиться. Да, эти люди способны заставить порозоветь даже смуглую кожу вроде твоей и моей и лишить дара речи самого находчивого оратора, и я даже жалею, что в своё время не рассказывала тебе о них больше — ведь кто предупрежден, тот вооружен, и … Wait a sec, it that your hand on my thigh? Пробудившаяся на секунду совесть зевает, переворачивается на другой бок и засыпает еще более крепким сном, а я едва заметно вздрагиваю, замечая (к своему огромному неудовольствию), что скулы начинают предательски гореть, а губы — расплываться в глупой и совершенно не уместной улыбке, которую я спешу спрятать за волосами. — Какого черта? Мэтт? — и не думаешь отвечать. Неотрывно смотрю в одну точку прямо перед собой, надеясь не выдать ни растерянности, ни учащенного сердцебиения; как будто твоё дыхание где-то у шеи не напоминает о чем-то другом, а все еще покоящаяся на бедре рука не пробуждает желание сделать едва заметный шаг назад и немного левее. Damn you. Никто не просил тебя делать и без того нелегкую ситуацию еще сложнее, и мне приходится несколько раз озадаченно моргнуть перед тем, как решительно двинуться с места и бегом преодолеть два десятка ступеней, ведущих на второй этаж. Не оглядываюсь; ты и без того прекрасно знаешь, куда идти, а мне нужно как можно быстрее собрать галдящих родственников и отвести их на кухню — если, конечно, я все ещё не хочу, чтобы ты ударился в откровения прямо за столом. А ведь ты можешь: понимаю это совершенно отчетливо и злюсь ещё сильнее, но чувствую себя бессильной перед обстоятельствами и, что самое страшное, перед тобой. [float=left]http://66.media.tumblr.com/eb119578d3d8982cb13ccf74f725f372/tumblr_inline_o79i3irtmH1skcljl_500.gif[/float]Несколько недель отчаянных попыток достичь спокойствия и равновесия дают глубокую трещину в фундаменте, стоит услышать вкрадчивый шепот на ухо, и я ненавижу себя за это. Себя, тебя, не желающих умолкать родственников, как назло убийственно медленно преодолевающих расстояние от гостевой спальни на втором этаже до кухни на первом, и еще целый список вещей, говорить о которых нет ни желания, ни времени. Щелкнув пультом от телевизора и остановившись на первом попавшемся канале, сбивчиво озвучиваю придуманный наспех предлог отлучиться наверх и торопливо выхожу из комнаты. Хочу найти коробку с детскими рисунками, серьезно? А что я скажу, когда вернусь с пустыми руками? Ты непременно блеснешь наблюдательностью, подметив, что врать мне не привыкать, а я закачу глаза и фыркну, ведь способность на более вразумительные реплики, как выяснилось, я благополучно теряю, когда ты оказываешься в радиусе десяти метров. Так и сейчас: смыкаю пальцы на ручке входной двери своей спальни и медленно опускаю вниз, пока замок не отзывается тихим щелчком. Догадаться, что ты ждешь меня именно здесь — достаточно просто, а не измениться в лице, заметив, как вальяжно ты развалился поверх одеяла прямо в ботинках — уже сложнее. — У тебя три секунды, чтобы объяснить мне, что это было, — произношу в тон тебе и укоризненно качаю головой, оперевшись о дверной проем. Выжидаю несколько секунд и неторопливо подхожу ближе, разглядывая собственные скрещенные руки, и лишь оказавшись у края кровати поднимаю глаза на тебя. — В обуви, серьезно?

НИНА И МЭТТЬЮ
i feel your body right here; it takes on any shape
this place that made me run and gave me every reason to
— — — stay — — —
Сегодня, черт-знает-какого сентября две тысячи шестнадцатого года в пять вечера с небольшим, я могу смело сказать, что запуталась. Сложно признавать, еще сложнее, почти нереально — озвучить, и мне не остается ничего, кроме как стоять у края собственной кровати с самым недовольным выражением лица из арсенала возможных и молчать. Молчать, потому что смеяться действительно не хочется, а мозг, кажется, всего за один день успел превратиться в густую, вязкую кашу. Молчать, потому что собственноручно загнала себя в ситуацию, которая меня не устраивает, как и все возможные выходы из нее, и вообще все это настолько неправильно и ненормально, что хочется сесть на пол и смотреть в одну точку, а не разбираться с семьей, тобой, и собой: в порядке очереди или одновременно, как повезет. И если вам я могу из последних сил наплести хоть что-то, пусть и невнятное, то объясниться с собственным внутренним голосом, требующим ответа на вполне логичный вопрос «что, черт возьми, происходит» — едва ли. Я даже не сразу понимаю, шутишь ты или говоришь серьезно, когда хмыкаешь и предлагаешь раздеться, и это выбивает из колеи больше всего, ведь еще утром мое чувство юмора было на месте; правда, потом реальность отвесила подзатыльник и бесцеремонно спустила с небес на землю. И нет, я вовсе не начала представлять тебя без одежды, если ты об этом. Разве что на долю секунды, чтобы оборвать себя даже не на полуслове — на полумысли — и с ужасом осознать, что на репутации легкого, беспроблемного человека можно смело поставить крест. Не смешно. Не смешно подтрунивать над нашими теперь уже оставшимися в прошлом отношениями и вот так запросто парировать «да ладно, чего я там не видела», хотя еще неделю назад я, уверенная в собственном контроле над происходящим, сделала бы именно так, не смешно подмечать откровенную комичность обстоятельств этой незапланированной встречи, не смешно вообще ничего. Никому не нравится чувствовать свою беспомощность. Не нравится отводить взгляд в сторону только чтобы наткнуться на нашу с тобой фотографию на тумбочке и уже через секунду отчаянно делать вид, что меня заинтересовала прогуливающаяся по подоконнику птица, лишь бы не пришлось думать о том, успел ли ты обратить на нее внимание, или, что еще хуже — объяснять, откуда она вообще здесь взялась и почему не отправилась в дальний ящик, мусорку, или что там положено делать с напоминаниями о бывшем после разрыва. Понятия не имею, здесь никогда никого не было, кроме родителей и пары-тройки близких друзей. Можно было списать на забывчивость или занятость («думаешь, я целыми днями сижу здесь и разглядываю фотографии на прикроватной тумбочке?», фыркнуть, отвернуться, по необходимости повторить), а можно признать, что дело в другом, но ты же меня знаешь: ни за что так не сделаю. Проще прыгнуть с парашютом или привязать трос к лодыжкам и не спасовать перед свободным падением, чем пожать плечами и озвучить правду: рука не поднялась. Это ведь считается слабостью? В моем мире — да, и я не совру, если скажу, что никогда не испытывала проблем с самоконтролем и дисциплиной. То ли стоит сказать спасибо спорту, то ли воспитанию в семье иммигрантов, которым приходилось бороться за свое место под солнцем и лучшее будущее для меня, но команда «no means no» всегда была окончательной и бесповоротной. Я не испытывала угрызений совести, не сомневалась, спокойно спала по ночам и не задавалась вопросом, что было бы, если бы тот или иной человек остался в моей жизни, потому что такого варианта попросту не существовало. Когда угодно и с кем угодно, но только не с тобой, и еще никогда осознанное решение отпустить не давило на плечи так сильно. Как будто чья-то невидимая ладонь заставляет сесть, обдумать все и перестать, наконец, обманывать саму себя, а я паникую, осознавая, что впервые в жизни не владею ситуацией от и до. Даже на десять процентов, хотя ты наверняка уверен в обратном. Это же я: у меня все и всегда по полочкам. — А что не так с этой? — Не узнаю свой голос и не могу поверить в то, что продолжаю стоять на месте и с видимым спокойствием наблюдать за тем, как ты стягиваешь футболку и небрежно бросаешь ее на постель. Что полагается делать в таком случае? Закрывать глаза ладонью, отворачиваться и ворчать, что ты ведешь себя некорректно? Пожалуй, но скорость моих реакций сегодня оставляет желать лучшего, а вот ты предельно невозмутим. Секунда, другая — и щеки, наконец, вспыхивают запоздалым румянцем, а ноги снова обретают способность передвигаться. Стало ли легче? Нет, но возможность повернуться к тебе спиной и намерено долго копаться в комоде помогает снова взять себя в руки если не полностью, то хотя бы частично. — Jesus. Okay. — с задачей смутить меня ты справился на отлично, а я роюсь в ящиках неправдоподобно долго, хотя прекрасно помню, где лежит небольшая стопка из твоих вещей. Еще одно свидетельство моей сентиментальности, будь она неладна, хотя еще минуту назад мне казалось, что невозможно чувствовать себя более неловко. — Точно не рылся? — недоверчиво фыркнуть, скрестить на груди руки и растерянно наблюдать за тем, как неторопливо ты облачаешься в протянутую футболку. Отвернись. For God's sake, отвернись или сделай вид, что разглядываешь стоящую на комоде вазу с цветами или резную раму зеркала на стене, только перестань смотреть так, будто это на мне недостает какой-то детали одежды. Серьезно, завязывай. Называешь меня манипулятором и платишь той же монетой: понимаю, не имею никакого морального права жаловаться, но все же. — Думаешь, стоит? — неожиданно оживаю и подаю голос. В тон тебе, с вызовом и этой дурацкой прохладной интонацией, как будто нам обоим не больше пятнадцати, и игра в пятнашки несколько затянулась. Кто кого первым достанет, как тебе такие новые правила? — Ну хорошо, — пожав плечами, подхожу к шкафу и начинаю методично перебирать вешалки с одеждой, пытаясь найти что-нибудь подходящее. — Как тебе это? — взмахнуть в воздухе вешалкой с простым черным платьем на пару ладоней выше колена и, не дожидаясь ответа, бросить ее на кровать, чтобы нарочито-неторопливо, под стать тебе, избавиться от футболки и джинсов. Нам ведь нечего стесняться, правда? Разве что того, что потеряли друг друга задолго до того, как перегорело. Я — когда решила, что принципы важнее всего остального. Ты — когда считал меня недостаточно ревнивой, чтобы придать либо значение любезностям с бывшей, но перспектива делиться тобой с кем-то еще оказалась даже страшнее перспективы показаться неуравновешенной истеричкой. Может, я такая и есть; или стала рядом с тобой, но сейчас выдерживать тяжесть твоего взгляда снова становится невыносимо, и я отворачиваюсь. Странно: вот так просто стоять перед тобой в нижнем белье, методично разглаживая скидки на платье, а потом натягивая его через голову — легко, а не избавиться от неизвестно откуда взявшегося чувства вины — гораздо сложнее. Внутренний голос, кажется, выпил для храбрости и напрочь забыл о том, на чьей стороне правда, вот только правота больше не приносит достаточно удовлетворения, чтобы успешно делать вид, что без тебя стало лучше. Не стало ни на грамм, и это сначала раздражает, а потом начинает пугать: как зубная боль, вернувшаяся через пару дней после визита к стоматологу или бессонница, наотрез отказавшаяся подчиняться действию снотворного. Избавляешься от эпицентра проблемы и с удивлением обнаруживаешь, что симптомы никуда не делись: просыпаются с тобой по утрам и забираются во все еще не нагретую постель ночью, чтобы мучить во сне даже настойчивее, чем наяву, пользуясь твоей беспомощностью. Через день, неделю или месяц, но в голову обязательно закрадется мысль, что ты сделала что-то не так. Поторопилась, неправильно поняла или расставила приоритеты, но наступить на горло собственной гордости все еще сложно. Сложнее, чем не делать вообще ничего, но вместе с тем правильнее и логичнее. Вот только рядом с тобой сложно мыслить логически, знаешь об этом? Знаешь и беззастенчиво пользуешься, я уверена; или это я настолько слабохарактерная, что девяносто процентов первоначальной спеси исчезают бесследно меньше чем за десять минут. Как на той вечеринке у Джулс, помнишь? Все, что могло пойти не так, благополучно валилось из рук, а тебе стоило подойти ко мне со спины и обнять за талию, уткнувшись носом в макушку (и я, помнится, в очередной раз усмехнулась от мысли о том, что даже на каблуках ниже тебя на полголовы), чтобы от былой нервозности не осталось и следа, а проблемы вдруг оказались легко решаемыми: настолько, что уже через день казались абсурдными, а через неделю — и вовсе вымышленными кем-то с чувством юмора хромающим еще сильнее, чем у меня сейчас. И я понятия не имею, зачем с самым невозмутимым видом поворачиваюсь к тебе спиной, демонстрируя все еще расстегнутую молнию, и оборачиваюсь через плечо. — Поможешь? — То ли хочу отомстить за это дурацкое шоу с футболкой (которое я, правда, уже поддержала, переплюнув тебя в нахальстве), то ли просто позлить из простой человеческой вредности; а может, тоже успела соскучиться и решила не упускать возможность хотя бы на долю секунды почувствовать единение с тобой. Даже такое простое и незначительное, как прикосновение костяшками пальцев к позвоночнику и возможность скользнуть взглядом по нашему отражению в висящем на стене зеркале, пока ты возишься с замком, сосредоточенно поджав губы. Глупо отрицать очевидное: я скучала, хоть и не позволяю недовольному выражению лица измениться в сторону чего-то более соответствующего настроению, не перестаю злиться и не нахожу в себе силы простить. Это нечестно. Не уходишь окончательно, не остаешься, а изводишь своим постоянным присутствием на горизонте и не позволяешь двигаться дальше. Смешнее всего, что я сама наотрез отказалась тебя отпускать, когда выдумала параллельную реальность, в которой ты все еще здесь. Никто не ошибался, никто не торопился, а это прикосновение к обнаженной спине, от которого по телу пробегают мурашки, не ограничивается тремя секундами, за которые я цепляюсь с особенной жадностью. Хочется запомнить отчетливо, хочется поверить в собственноручно придуманную ложь, хочется дать волю воображению и представить, как бы все могло развиваться, не будь этого вездесущего «но». Может, пришло бы к аналогичному результату через неделю, а может вылилось в то самое happily ever after, которого все очень желают, но мало кто по-настоящему верит. Верю ли я? Не знаю. Никогда не задумывалась и вряд ли буду, ведь даже в чем-то куда более краткосрочном я умудряюсь запутаться, что не видно ни конца, ни края. Да и вообще ничего, кроме наших теней на белой стене, доносящегося с первого этажа запаха выпечки и навязчивой мелодии рекламы в телевизоре, включенном на полную громкость. И твоего дыхания где-то над ухом, но обращать внимание на него я не должна и попросту не имею права. Или имею, ведь отказаться от прошлого, — нашего с тобой прошлого, если быть более точной, — чертовски сложно. Видишь? Даже такую зануду, как я можно ввести в ступор и насмешливо наблюдать за тем, как ответы на все вопросы, существующие во вселенной, испаряются, стоит тебе подойти ближе, чем за полметра. Секунда, другая, глубокий вдох в полные легкие и предельно отчетливая мысль, вытеснившая все остальные: глупо было надеяться, что я так легко смогу тебя отпустить.

НИНА И МЭТТЬЮ
Навязчивое, то и дело напоминающее о себе желание идти вперед, невзирая на подножки со стороны обстоятельств и издевательские насмешки тех, кому гораздо привычнее плыть по течению застоялой и изрядно измельчавшей реки, наслаждаясь моментом, как будто даже в этой пассивности есть какая-то прелесть — наверное, не самая плохая черта моего характера. Бывает и хуже, подумайте сами: малодушие, лицемерие, жесткосердечие, апатия; можно до бесконечности перечислять пороки по списку, а можно сделать исключение и остановиться, чтобы задать себе одновременно простой и чудовищно сложный вопрос, найти точный ответ на который даже труднее, чем переделать себя от и до, став кардинально другим человеком — что-то вроде отката операционной системы к заводским настройкам или покупки квартиры в только что построенном доме, бетонные стены которого не хранят в себе память о других людях и других жизнях. Чистый, белоснежный холст и раздражающий рецепторы запах масляной краски, только вместо свободного места для будущего творчества — ты сам, а еще судьбы тех, для кого тебе посчастливится стать чем-то большим, нежели пустым местом или простым знакомым, на имя которого натыкаешься в телефонной книжке раз в год и напрягаешь память в поисках черт лица или общих воспоминаний, количество которых можно легко пересчитать по пальцам одной руки. Так вот: что изменится, если позволить себе один-единственный раз быть чуточку проще? Притормозить, выдохнуть, прислушаться к ощущениям и впервые не торопиться ровным счетом никуда, будто время за пределами одной комнаты увязло в чем-то тягучем и липком и остановилось? Можно зашипеть, оттолкнуть и напомнить тебе, что нас больше ничего не связывает (кроме, разве что, моей лжи), а можно сделать что-то совершенно мне не свойственное. Не размыкать губ, например, и всерьез задуматься над тем, почему молчание называют золотом. Различить твое ровное, чуть замедленное дыхание где-то в районе виска и замереть от легкого прикосновения к пояснице, от которого жар крадется по позвоночнику вверх и мягко обволакивает шею. Ничего общего с удушливым испугом или паникой — лишь согревающее, успокаивающее тепло, будто кто-то захлопнул окно и накинул на плечи невесомый плед, заботливо спрятав от осеннего сквозняка. Встретиться взглядом с твоим отражением и едва заметно улыбнуться уголком рта: так, что со стороны это наверняка будет похоже на упавшую на лицо тень, но почему-то я уверена в том, что любой мой знак или жест ты растолкуешь правильно. Всегда понимал. [float=right]http://67.media.tumblr.com/a16c360f901732eaddbc7c8b4a7e5751/tumblr_inline_nxu5zeVilt1rre457_500.gif[/float] Мы можем во многом расходиться во мнениях и взглядах; зачастую эти различия такие существенные, что на повестке дня невольно встает вопрос о том, как мы вообще ухитрялись уживаться все это время. Дошли и перемахнули за знакомство с родителями; я успела подружиться с твоей сестрой, ты — втереться в доверие к моей кошке, и неизвестно, что из этого сделать сложнее, а потом была та глупая ошибка и банальное, ощутимо-горькое «не успели». И мы, конечно, можем утешать себя тем, что по-другому и быть не могло: не в тот раз, так через неделю, не через неделю, так через месяц, но замаскированные влюбленностью фундаментальные различия между двумя взрослыми и не поддающимися дрессировке людьми обязательно всплыли бы на поверхность. Только тогда избавляться от привязанности и снова переходить в ранг знакомых было бы еще сложнее, еще невыносимее — как расцарапать кожу в безуспешной попытке свести татуировку или использовать ластик против въевшегося в бумагу пятна от чернил. Никакой существенной разницы: разве что смазать контуры и сделать его уродливее и больше, чтобы опомниться и признать, что точка невозврата давно уже пройдена. А можно обойтись без бессмысленного успокоения потревоженного сознания и вспомнить о том, что в некоторых вещах мы все-таки чертовски похожи — не настолько, чтобы использовать идиотское сравнение с двумя половинками целого, но достаточно, чтобы заставить себя сомневаться. Сомнение — это ведь уже неплохо, правда? Первый шаг к признанию своих ошибок и неотъемлемая ступень на пути к исправлению, и если еще несколько часов назад моя категоричность совершенно меня не смущала, то теперь я скорее опущу глаза в пол и пожму плечами, чем заявлю, что решение расстаться с тобой было единственным выходом из сложившейся ситуации. Отличительной чертой выхода по определению является то, что дверь из одновременно является дверью в; никакой промежуточной неизвестности, никакого хаоса, так, что даже моя потребность в структурированном порядке будет удовлетворена если не полностью, то частично. Безвозвратно потерянное не должно быть таким приятным, как осторожное, мягкое прикосновение твоих губ к моей шее. Не должно заставлять сердце биться быстрее и ожесточеннее, так, что жилка возле ключицы напрягается и заметно пульсирует, а твоя ладонь, скользящая вдоль бедра, заставляет податься назад, ликвидируя последние и такие раздражающие сантиметры между нами. Здесь, в небольшом филиале параллельной реальности, где все происходящее можно описать лаконичным словом «просто» сама идея нахождения порознь кажется почти такой же абсурдной, как теория о том, что земля стоит на трех китах. И я, конечно, остановила бы тебя, вырвавшись из плена все еще родных и знакомых рук, сбежала по лестнице вниз, приглаживая растрепавшиеся волосы, и помогла бы крестной с томящимся в духовке мясом, вот только вся потенциальная решимость встречается с железным аргументом против и обращается в пыль. Я не хочу. Не хочу быть непреклонной и принципиальной, снова награждать тебя бесперспективным званием «бывший» и усердно делать вид, что мое тело совсем не реагирует на твои прикосновения, а разум не начинает желать большего, когда ты добираешься до мочки моего уха и прижимаешь к себе сильнее. Наклоняю голову, прислушиваясь к ощущениям, и позволяю руке коснуться грубой ткани твоих джинсов, все еще не позволяя скользнуть чуть левее и выше — туда, где ей, наверное, вообще не следовало находиться сегодня, завтра или через неделю — но смирившись с тем, что в прогнозе погоды на сегодняшний день явно не было просьбы отказывать себе в удовольствии. Будем честны: я бы и не смогла. Не смогла бы взять себя в руки и поступить правильно и по-взрослому, ведь рядом с тобой я становлюсь взбалмошным, капризным подростком, привыкшим получать то, что ему хочется. А хочется мне тебя: ни больше, ни меньше. Сама не осознаю, как за какую-то долю секунды поворачиваюсь к тебе лицом, и закравшаяся в голову мысль вновь почувствовать вкус твоих губ больше не кажется такой неправильной и отдаленной. Не страшно задохнуться прямо здесь и сейчас, а если ты захочешь усилить хватку и оставить мне пару синяков на ребрах в качестве сувенира — то, пожалуй, даже не буду против, хотя наверняка буду сгорать от стыда и ругать себя за несдержанность. Но это будет потом, а мыслить во временных масштабах больших, чем минута-другая — хорошо, но только не в этом случае. Может, мы все исправим; или запутаем еще больше, или оставим неизменным и будем продолжать жить с зависшим в воздухе вопросительным знаком, но все это случится нескоро, а тепло твоего тела и сбивчивое, влажное дыхание я ощущаю сейчас, и лишать нас обоих самого дорогого — времени наедине друг с другом — было бы преступлением с моей стороны. Заключаю твое лицо в свои ладони и чуть отстраняюсь, чтобы перевести дух, обводя контур губ кончиком большого пальца и касаясь своим лбом твоего. Все еще чувствовать себя удивительно маленькой под твоим весом и мечтать лишь о том, чтобы стены стали ближе, сократившись до масштабов платяного шкафа, и защищали нас от пагубного воздействия окружающего мира до тех пор, пока я сама не буду готова тебя отпустить. Пусть не звонит телефон, собравшиеся внизу на вспоминают о нашем существовании, редкие проезжающие мимо дома машины не нарушают тишину резким гудком или визгом тормозов, а навязчивые мысли не проникают в голову. Пусть не существует ничего, кроме возможности приподняться на цыпочки, обвить твою шею руками и потянуться за еще одним торопливым поцелуем — пока ты не опомнился и не попытался сказать что-то еще, а в моем личном списке приоритетов здравый смысл не обогнал жадность. Вместе с тобой сделать шаг в направлении кровати и легко толкнуть в грудь ладонью в безмолвной просьбе перейти в горизонтальную плоскость, потянув меня за собой, чтобы унять нарастающую дрожь в коленях, и благодарно прикусить нижнюю губу, улыбнувшись сквозь поцелуй. Если утром этого дня моим главным хобби были поспешные выводы, то к закату спешка перешла на другой уровень, и было бы глупо скрывать, что жить по новому сценарию нравится мне гораздо больше. Хвататься за каждое ускользающее мгновение и целовать тебя с неведомой до этого жадностью, проводя ладонью по торсу вниз и цепляясь за край джинсов; выгибать спину тебе навстречу, когда теплые ладони снова ложатся на мою поясницу. Наперегонки с сомнениями и собственными страхами, ликуя, что в эту секунду, даже если отведенный нам отрезок времени окажется слишком коротким, я выигрываю. Мы выигрываем: если не уверенность в завтрашнем дне, не призрачные гарантии на что-то хорошее и даже не миллион купленным в ближайшем газетном киоске лотерейном билетом, но нечто куда более ценное и желанное: весомое доказательство того, что различия — далеко не всегда приговор. Возможно, существует что-то сильнее обиды и задетой гордости, важнее принципов, дороже репутации; что-то вроде ощущения ни с чем не сравнимой легкости и того, как отчаянно я тянусь навстречу тебе. Ладонью правой руки касаюсь щеки и позволяю пальцам запутаться в волосах и впервые в жизни жалею о том, что человеческий мозг не работает наподобие фотоаппарата, фиксируя наиболее важные моменты и позволяя пересматривать их по необходимости и переживать заново. Остается не думать решительно ни о чем и рассчитывать на то, что память сохранит все до мельчайших деталей: твой запах, цвет футболки, от которой я, правда, предпочла бы избавиться, и то, как мои волосы падают на твое лицо и наверняка щекочут шею, а ты терпишь, несмотря на то, что терпеть не можешь щекотку. Запомнить, как у нас в кои-то веки получилось достигнуть взаимопонимания, миновав препятствия в виде моей ворчливости и твоей привычки иронизировать, перескочив сразу через несколько ступенек и ворвавшись в запертое помещение, сломав замок на шаткой двери. Здравый смысл может хоть сейчас выйти на акцию протеста, прихватив по дороге совесть, но у ожесточенно барабанящего по ребрам сердца, кажется, совершенно другое мнение на этот счет. Потому что поезд может отправиться по расписанию, самолет — взмыть над взлетной полосой, не дождавшись опоздавшего пассажира, а для нас с тобой слишком поздно не было и не будет. Прочитай эту мысль, как читаешь все остальные, и запомни на случай, если завтра я снова начну все отрицать.

НИНА И МЭТТЬЮ
i  u s e d  t o  b e  s o  h a p p y
b u t  w i t h o u t  y o u   h e r e  i  f e e l  s o  l o w
i watched you as you left but I can never seem to let you go
Чего ты боишься больше всего на свете?
Нет, не пойми неправильно: я прекрасно помню, с каким недовольством ты морщил нос, когда мы говорили о старости. Оно и понятно: никто не ждет с нетерпением того жизненного периода, когда даже несколько десятков метров от дивана до холодильника  по прямой превратятся в непреодолимое препятствие, глубокие морщины начнут бороздить лицо, а некогда густые волосы истончатся и приобретут пепельный оттенок. Слабость и беспомощность, беспомощность и слабость; и знаешь, я тоже прихожу в ужас, когда задумываюсь о том, что в отдаленном будущем едва ли не любое, даже самое будничное желание будет сопровождаться строгой модерацией из простого и одновременно чертовски сложного вопроса: смогу ли. Смогу ли не потерять интерес к жизни, смогу ли не стать обузой для родных, близких и самой себя, смогу ли потратить пышущую здоровьем и миллионом возможностей молодость так, чтобы не коротать финишную прямую в не самой приятной компании из сожаления и разочарования. Перспектива не принадлежать собственному телу и вероятность того, что из простой любезности словосочетание «подать стакан воды» превратится в печальную необходимость заставляют холодеть руки и мурашками забираются вверх по позвоночнику, чтобы по-дружески мягко обхватить шею и постепенно усиливать хватку, пока доступ кислорода в легкие не будет ограничен полностью. Кто-то другой наверняка скажет, что для него нет ничего страшнее самолетов: теснота замкнутого пространства, спор между здравым смыслом и человеческим недоверием к законам физики (вы вообще видели, сколько весит эта махина?), несколько тысяч метров до земли, наконец, и полное отсутствие шансов на выживание. Скорость, темнота, публичные выступления; неспособность спуститься в метро без желания броситься под подъезжающий поезд, — только не говори, что никогда не задумывался об этом, а потом не вздрагивал, понимая, в какие степи только что забрался неугомонный мозг, — можно до бесконечности перечислять список возможных фобий и даже воспользоваться статьей в Википедии для удобства, но либо у меня проблемы со зрением, либо мой главный страх не присутствует в классификациях и не имеет официального медицинского названия. Loss-a-phobia? Как думаешь, человечеству стоит задуматься о том, чтобы включить это нехитрое слово во все словари? Даже больше, чем насекомых и змей я боюсь этого будничного, леденящего «слишком поздно». Не признаться в своих чувствах и молча наблюдать за тем, как десятки, сотни возможностей быть счастливой ускользают сквозь пальцы, а потом, когда последняя едва слышно вздыхает с нескрываемым сожалением и плотно закрывает за собой дверь — спохватиться и жалеть; жалеть отчаянно и горько, не желая признавать безвыходность ситуации, но признавая свое разгромное поражение. Не перебороть вовремя, хотя нет, не так — не задушить в зародыше гордость и остаться в итоге ни с чем, коротая время за кусанием локтей, от которого не спасет ни удовлетворение от сохранения остатков собственного достоинства, ни множество открывшихся после потери дверей, ведь кого ты обманываешь, черт возьми — тебе не нужна другая. Не признать свою неправоту, наконец, не пойти на уступки, не стать чуточку мягче и не заставить себя остановиться вовремя… Можно сколько угодно описывать ситуации с ушедшими поездами и улетевшими самолетами и даже привести пару печальных примеров из собственного опыта, но еще никогда это пугающее «поздно» не оказывалось в такой непосредственной близости: даже ближе, чем биение твоего сердца и тепло ладоней, покоящихся на моей пояснице. Вот она, пресловутая точка невозврата — только что была совсем близко, хотя можешь визуализировать ее в виде полосы на асфальте или красной ленточки — вроде той, что приветствует победителя эстафеты, за исключением того, что в данной ситуации не побеждает никто. Сплошные проигравшие и никаких утешительных призов для неудачников, а вместо памятного диплома  — великодушное предложение набить татуировку со словами what if где-нибудь на видном месте. На лбу, например, чтобы напоминание о собственной глупости было первой вещью, приветствующей с утра, а заодно и предупреждающей других о том, с чем им посчастливилось иметь дело. А если угораздит оступиться еще раз, на этот раз окончательно, то несколько огромных чернильных букв выступят не самой лучшей, но единственно реальной альтернативой возможности снова оказаться в твоих объятиях, вдохнуть такой знакомый и любимый запах и положить голову на плечо, пока ты успокаивающе гладишь меня по волосам и шутливо щелкаешь по носу, если в течение пяти минут я не меняю гнев на милость. Люблю так делать, когда что-то идет не так, а твои прикосновения работают лучше любого успокоительного. Мне не хватит даже самого щедрого запаса времени на то, чтобы перечислить другие вещи, из-за которых я схожу по тебе с ума, а задача выбросить тебя из головы оказалась невыполнимой. Теперь представь, что на какие-то несколько минут я окончательно перестала на тебя дуться и решила озвучить хотя бы несколько. Представил? Запоминай. Ты надежный: даже сегодня, когда все звезды на небосклоне с легкостью сложились бы в самый короткий гороскоп в истории астрологии (Нина, иди к черту и разбирайся во всем сама), ты не стал вываливать кастрюлю с приготовленной мною кашей, — или лапшой, как тебе больше нравится, — прямо на голову дорогим родственникам, потому что тебя это все не касается. Ты неравнодушный, и в предельно короткие сроки — задолго до официального начала отношений, пресловутых пяти свиданий и всего остального — стал тем самым человеком, чей номер я набирала в неприличное время суток неприличное количество раз: потому что пришла с работы, в холодильнике кончилось молоко, а хрустеть хлопьями всухомятку гораздо приятнее, когда твой голос в трубке насмешливо рассказывает о том, какой вкусной была слопанная тобой на ужин пицца. Сделать вид, что обиделась, чтобы на следующий день ты заявился на порог моего дома с десятью вкуснопахнущими коробками, и мы вместе тащили их в дом напротив, чтобы снабдить веселящихся во дворе детей стратегическим запасом не самой здоровой пищи. Притягательный во всех смыслах этого слова, обладающий чувством юмора, способным заставить меня смеяться где угодно и когда угодно, заботливый и… Мой, окончательно и бесповоротно мой, и я вовсе не говорю о том, что планирую оформить на тебя право собственности или приковать наручниками к батарее: только о близости духа, равной которой я не знала до тебя и не планирую узнавать после. Останешься таковым вне зависимости от того, найдем ли мы  силы на то, чтобы решить конфликт как взрослые люди (но не рассчитывай, что я смогу оторваться от тебя и выдать что-нибудь внятное прямо сейчас), струсим или помиримся, чтобы через какое-то время вернуться к аналогичному результату, но вряд ли я смогу подобрать слова, чтобы описать благодарность, которую испытываю за то, что ты первый сделал усилие над собственной гордостью. Не ушел, не послал меня за наглость и даже не вытерпел час-другой в не самой приятной компании только лишь для того, чтобы сухо попрощаться, встать из-за стола и попросить впредь не впутывать тебя в свои проблемы, потому что не желаешь иметь к ним никакого, даже самого малейшего отношения. И если завтра все полетит ко всем чертям, я буду знать, что сегодня ты решил не сдаваться, а отрицать, что от твоих торопливых поцелуев переворачивается все внутри было бы преступлением. Не прошло, не сгладилось, не закончилось: тот самый случай, когда выгоняешь весь набор испытываемых чувств за дверь, потому что так надо, а они забираются обратно через окно быстрее, чем ты успеваешь повернуть ключ в замке. Не спрашивают разрешения, не советуются, не торопятся прислушиваться к указаниям здравого смысла, и я не знаю, что было бы более адекватным: возненавидеть себя за то, что не могу перед тобой устоять или поблагодарить судьбу за то, что решила нас свести когда-то; пусть и не соизволила объяснить зачем, но у нее наверняка были на нас особенные планы. У тебя когда-нибудь было такое, что даже самое легкое прикосновение импульсами проникает глубоко под кожу, и это до одури приятное, ни с чем не сравнимое тепло послушно разливается по всему организму? Были ли поцелуи чем-то иным, нежели нехитрым соприкасанием губ по дороге к чему-то большему? Могу ответить с железобетонной уверенностью, что мне так везло лишь однажды, и если пресловутый разум планирует лишить меня всего и сразу, то остается только порадоваться, что я его больше не слушаю. Хотя бы сегодня, мы ведь заслужили такую поблажку, правда? Прикрыть глаза и выгнуть спину навстречу тебе, стремясь заполнить абсолютно все разделяющие нас сантиметры и сетуя на то, что два слоя верхней одежды мешают чувствовать тебя еще сильнее, еще отчетливее. Свести бедра, беря в плен твою руку, и окончательно забыть о безуспешных попытках сохранять относительную ровность дыхания. Не получится, да и хочу я вовсе не этого, а вот чтобы твое сражение с молнией на платье закончилось как можно быстрее — очень. — Плевать, — произношу на выдохе и улыбаюсь, когда затылок встречается с подушкой, а ты оказываешься сверху, прижимая меня к поверхности кровати всем телом. Голова начинает кружиться: то ли от духоты, то ли от твоей непосредственной близости, то ли от всего сразу. Приподняться навстречу твоим губам и поспешно справиться с мешающей пряжкой ремня на твоих джинсах, ощущая прикосновение теплой ладони к моему бедру. Откинуться на кровати и притянуть тебя ближе, хотя в любой другой ситуации наверняка бы пришлось ворчать, что мне тяжело и жарко; когда угодно, но не сегодня: слишком хочется верить в то, что по-другому не бывает и не может быть. Где-то в параллельной вселенной мы все еще не разговариваем; еще в одной — не познакомились вовсе, и в лучшем случае знаем о существовании друг друга из желтой прессы. Ограничиваемся вежливым, но равнодушным кивком, если посещаем одни и те же мероприятия, и живем своей жизнью — своей пустой, бессмысленной, серой жизнью. Возможно, мне бы хотелось показаться гордой и самодостаточной; или я просто ужасно труслива и боюсь, что то, что произойдет между нами сейчас можно назвать ничего не меняющим сексом по старой памяти, но даже если за этим днем ничего не последует, и окончательное решение так и останется окончательным — знай, я не пожалею. Не стану отмахиваться и бросаться отговорками в духе «бес попутал», ведь если что-то в нашей истории и оказалось неправильным — так это та глупая ссора или, на худой конец, моя версия хэппи-не-очень-то-энда для вечно обеспокоенных родителей. И пусть мы оба запутались и перестали что-либо понимать, но несколько простых истин можно смело считать очевидными: я хочу тебя, ты хочешь меня, а все остальное не имеет значения.
• • •
— Нина? Мэтт? Спускайтесь к ужину, все осты… — радостное лицо моей крестной показывается в дверях за несколько секунд до того, как ситуация из просто неловкой превратилась бы в катастрофическую. Если вы все еще думаете, что не можете представить, что такое окаменеть — можете смело спросить у меня. Хотя ты растерян не меньше: замираешь и смотришь на меня округлившимися от ужаса глазами, то ли  раздумывая над тем, получится ли у нас выдумать что-то вразумительное, то ли пытаясь сообразить, что полагается делать в таких ситуациях. Поспешно одергивать подол моего платья? Не двигаться? Отскакивать в сторону в панике и делать вид, что ничего не было? Сама толком не знаю, но перевожу на тетю остекленевший взгляд и молчу. — Извините. — Оставляет в нас в полной тишине; клянусь, еще чуть-чуть — и я услышу тиканье настенных часов даже сквозь твое хриплое, сбитое неожиданным вторжением дыхание. То самое чувство, когда я действительно не знаю, чего хочу сильнее: провалиться сквозь землю, прокричать ей вслед что-нибудь гневное или предложить тебе сбежать через окно, потому что спускаться вниз все еще выше моих сил. Не потому, что мне настолько не хочется краснеть за столом, хотя и это тоже, а из-за обиды на то, что тебя так бесцеремонно у меня отобрали. Как знать: возможно, еще одного шанса у нас с тобой просто не будет.
' c a u s e  o n c e  u p o n  a  t i m e  y o u  w e r e  m y  e v e r y t h i n g

ХЬЮ И ЭММИ
today i've got something to prove to you — all these things i never do for you
is making you angrier everyday  p u s h i n g   m e   f a r t h e r   a w a y
y o u   m a k e   m e   a   m e s s ,  i   c a n ' t   k e e p   i t   t o g e t h e r
s o m e h o w ,  s o m e w a y ,  i   a m   g o n n a   p r o v e   y o u   w r o ng
Мне всегда казалось, что большинство людей делятся на две группы: те, кому легко удается принять очередной удар судьбы в виде потери, и те, кто скатывается под его весом в бесконечное несчастье. В то время как первые поднимаются с колен и отряхивают плечи от бытовых мелких проблем, другие зацикливаются на своей единственной потере, утратив всякий смысл своего существования. Впрочем, я оказался недалек от этих истин, и очнулся, лишь зайдя в тупик и оглядевшись по сторонам, а когда не нашел никого рядом с собой, начал понимать, что плохо дело. И нет, я сейчас не пытаюсь взрастить в себе философа, попивающего бренди по вечерам, у меня все равно нет на это свободного времени. Можно найти себя в чем угодно — работа, спорт, он-лайн уроки кулинарии (без Гордона Рамзи в учителях, к сожалению), рыбалка, собирание марок, в конце концов, или сайты знакомств для совсем отчаявшихся. А можно не делать решительно ничего и меланхолично плыть по течению жизни, позволяя ей выбирать за тебя. Казалось бы, и палец о палец не ударил, а это тоже оказалось в какой-то степени твоим вполне осознанным выбором. И для меня, как для человека, не вписывающегося ни в одну группу из перечисленных выше, бездействие хуже всего. Нет ничего более отвратительного и малодушного по отношению к самому себе, чем стоять на месте и наблюдать за собой со стороны, словно статуя из гранита или мрамора; смотреть тусклым, обесцвеченным взглядом, как счастье случается с кем-то другим, но не с тобой. Это словно бы занять место в огромной очереди за своим куском счастья, и постоянно пропускать всех вперед — да, конечно, проходите, а потом нервно поглядывать на циферблат часов, и разворачиваться в сторону дома, с грустью понимая, что еще одна сотня сегодняшних шансов прошла мимо. Ты проходишь мимо витрины новой пекарни с тем же безразличием, с каким пожимаешь плечами, когда твои лучшие друзья радостно сообщают о том, что собираются устроить настоящий праздник на свою первую серьезную годовщину, в то время как вы с Клэр не общались вот уже две недели. Ты улыбаешься им, но ты один. Поджимаешь губы, накидывая пальто, и вспоминаешь о ней — надо же, когда-то у вас все было. И за руки держались в ожидании такси, потому что ты не удержался и выпил, а она, ну ее ты никогда не представлял за рулем автомобиля, пусть она и хвастается тебе, что получила права еще в старшей школе. Тебе нравилось ловить на себе завистливые взгляды друзей; нравилось то, с каким энтузиазмом она рассказывала про ту поездку в Дублин на два дня, когда вы замерзли, как черт знает кто, и у нее впервые в жизни онемели от холода губы. Вы, тогда еще счастливые и не менее счастливо женатые, слишком беспечны, чтобы заглянуть на год или два вперед, но вас обоих это устраивало. А потом со мной случилась ты, и она начала казаться мне совершенно чужой и неправильной. Ты не из рода настоящих леди, и с легкостью заменишь полноценный ужин горячими бутербродами у телевизора, если нет настроения торчать на кухне, но, клянусь, это будет самый лучший ужин в моей жизни, если позволишь разделить его с тобой. С досадой понимаю, что я остался для тебя кем-то вроде выброшенного за борт неудачника, сумевший тебя, разве что, глубоко разочаровать, а на самом деле просто струсил. И до сих пор не могу взять обратный билет до Лондона или набрать ее номер телефона. Не потому что стыдно, а просто из этого неосознанного непринятия происходящего. Тогда все мои проблемы станут реальными, почти осязаемыми, как и твое отсутствие. Ты захлопнула дверь прямо у меня перед носом в нашу последнюю встречу, и я бы не сказал, что жалею о том, что почти час проторчал в твоем подъезде, то бесцельно отправляя тебе смс, то перезванивая, то начиная неловко стучать кулаком в дверь, а потом, испугавшись, что ты уже уснула, ни с чем отправиться восвояси. Исчезнуть из твоей жизни так же непросто, как заставить мозг отключиться, а он, предатель, не хочет расставаться с тобой даже во время сна. Кажется, проснувшись, я вновь найду твои волнистые, еще не проснувшиеся волосы, на соседней подушке, и захочу к ним прикоснуться. Губы непроизвольно растягиваются в некой подобии улыбки, стоит мне снова окунуться с головой в эти воспоминания, но этого не происходит. [float=right]http://funkyimg.com/i/2jCMg.gif[/float] Мысли не материальны и ты не можешь вновь лежать рядом со мной, как и прежде, и мне остается только нервно подоткнуть рукой подушку, злясь на себя по второму кругу. Когда-то мне удавалось чувствовать твое присутствие спиной: нравилось угадывать, проснулась ли ты, завтракаешь ли, или прислушаться к шуму воды в ванной — только умылась или уже принимаешь душ? Мне захочется составить тебе компанию, но и желание поваляться подольше ни за что не отпустит из своих цепких лап. Тебя больше рядом нет — твоя часть кровати все еще пустует, а я, по привычке, все еще не могу там спать. Знаю, что попросту не усну, не имея возможности ощутить на себе твой запах за минуту до того, как провалиться в ночную дрему; знаю, что тогда ответ будет один — между нами все кончено. Мы можем быть счастливы, и необязательно друг с другом, но это есть ключ ко всему. Томас Мертон писал: мы созданы для любви; пока мы одни, жизнь бессмысленна, смысл рождается, когда есть другой. Тогда, казалось бы, ничем не примечательная для меня фраза осталась лишь страницей с загнутым уголком в книге, а вспомнилась только сейчас, в этих взаимных рукопожатиях и обещаниях собраться еще через пару недель, или в следующем месяце, если мне удастся урвать время между съемками. Поднять ворот пальто и мысленно сетовать на забытый шарф — в такую погоду и соседняя улица кажется разве что не Эверестом. Ускоряю шаг, отгоняя от себя роящиеся в голове мысли, грозящие засесть там до самого следующего утра, как надоедливую невидимую муху, ведь от того умиротворения и спокойствия за разговорами о не своей жизни, не осталось и следа. Первые две минуты хочется развернуться и дать ходу обратно — туда, в зону собственного комфорта, и плевать, что некогда наши общие с ней друзья меня не поймут, но радушно впустят в теплую квартиру, подозрительно переглядываясь и принимая верхнюю одежду из моих рук. Но я собираю остатки силы воли в кулак и иду дальше, даже не реагирую на вибрацию мобильного телефона в кармане. Мне снова плевать, трижды плевать, когда я вытягиваю руку и перебегаю небольшой перекресток в неположенном месте, но остаюсь незамеченным и даже пропускаю мимо ушей раздраженный сигнал водителя о том, что я дурак, идиот, и, по всей видимости, кретин полный, но у этой страны полно других забот и помимо таких, как я. Не знаю, что еще я должен сделать, чтобы ты меня простила. Наверное, я делаю что-то не так, если раз за разом сталкиваюсь со стеной молчания и непонимания. У тебя-то все просто, твой мир идеально правильный, четкий, разумный, он пестрит вывесками о том, что хорошо, а что плохо, а мой нет. Мой мир совершенно иной, он радует меня многообразием красок от серого до бледно красного, а потом куда-то в сторону золотисто-салатового, как глазурь на пончике в кондитерской у твоего дома. Не знаю, сколько маффинов мне нужно здесь скупить, чтобы ты открыла мне дверь, но сейчас я полон решимости оставить этот бумажный пакет под твоей дверью, если мне вновь придется уйти ни с чем. Все это в новинку для меня, а для тебя? Я не привык расставаться с женщинами вот так, и даже до того, как осознанно связать себя узами брака, мне хотелось расставаться на более ли менее хорошей ноте, чтобы не избегать друг друга в маленькой, на первый взгляд, Великобритании. Не знаю, почему это так важно для меня сейчас: важно, чтобы ты не думала обо мне, как о струсившем эгоисте, думающем лишь о том, как самому выйти из всей этой истории и не испачкаться. Но я уже увяз по локоть в этой грязи, когда не смог соврать ей опять — мне просто не хотелось. Я устал, я безмерно устал не меньше твоего, и если только ты видишь себя жертвой, то ты глубоко ошибаешься. Я пострадал не меньше твоего, даже родителям звонить не хочу; знаю, она наверняка уже поведала в красках им свою версию происходящего, а моя отстраненность от самого решения конфликта лишь подпитывает ее злость и разочарование во мне. К слову, ее разочарованность я бы принял, а твою не могу. Мне все еще слишком важно знать, что ты будешь думать обо мне сегодня, завтра, через неделю или через год. Ты важна. Ты имеешь значение, и, надеюсь, когда-нибудь ты окажешься в состоянии меня понять. Приходится действовать по взрослому и это не всегда самое верное и мудрое решение. Рвать, рубить на корню — так по детски, впрочем, как и быть не в состоянии рассказать своей законной жене о нашей связи. Но лучшее, что я могу сейчас сделать, это переждать, пока страсти от этой бури улягутся и мы оба сможем хотя бы сосуществовать на одной планете. Желательно на этой. И тут уже неважно, чего хочу я — я должен. Сейчас уверенности во мне хоть отбавляй, и мой внутренний монолог преследует меня из квартала в квартал, пока я не начал замерзать и запоздало понимать, что решение прогуляться до твоего дома было ошибкой, но не позже, чем хотел схватиться за ручку двери, ведущей в такой знакомый подъезд, и столкнуться с еще большей неожиданностью — ты в дверях. И все как в нашу последнюю встречу — ты с чемоданом, да и выглядишь еще более усталой и измученной. Зачем-то позволяю этому уколу совести подумать, что все это из-за меня: из-за того, что за тобой некому присмотреть или случилось что-то серьезно, а я и не в курсе, и не могу тебя поддержать или помочь. Терпеть не могу эту неизвестность, терпеть не могу это ощущение беспомощности и незнания, но смотреть на тебя, и понимать, что отныне мы совсем чужие — еще хуже. — И тебе хорошего дня, Эмми. Спасибо, Хью, — отвечаю как-то растеряно, еще не решив, стоит мне улыбнуться или нахмуриться, тактично напоминая тебе, что ты упустила такую простую и важную часть разговора как элементарное приветствие. — Ты решила. Я ничего не решал. Это, знаешь ли, проблематично, ведь ты захлопнула дверь у меня перед носом, — а вот теперь можно и улыбнуться, пытаясь удержать твой затуманенный взгляд на себе, если вдруг ты решишь разглядывать то дерево в десяти метрах от нас за моим левым плечом. — Ты не заболела? Паршиво выглядишь, — да и кашель не очень, больше похоже на человека, болеющего туберкулезом, а не на мою Эмми, которая и не моя теперь, но внешне очень похожа. Просишь пропустить тебя, а я лишь закатываю глаза – господи, дай мне сил и терпения с этой женщиной. — Не пропущу. Я купил тебе маффинов и они все еще теплые. Ты была у врача? — обеспокоенно заглядываю в твое лицо, когда ты пытаешься развернуться, и хочу взять тебя под руку, но знаю, что ты не позволишь, поэтому все, что мне остается, это все еще не позволить тебе сделать и шага в сторону. — Только не говори, что переезжаешь, — усмехаюсь и бросаю взгляд на чемодан, а после улыбка растворяется где-то в моем вопросе без ответа, ведь ты смотришь на меня так, словно бы я прирезал на твоих глазах котенка. — Хочешь, чтобы я оставил их под дверью или передал консьержке? — поднимаю пакет с маффинами на уровень твоих глаз, цепляясь за последнюю возможность задержаться в твоем дне дольше, чем на полминуты, но еще не совсем понимаю, что твоя бледность это не просто «недоспала вчера ночью». Something wrong.
turn your back on me everyday, you pushing me farther away

ЙЕН И ЭЙСА
http://funkyimg.com/i/2kicg.gif http://funkyimg.com/i/2kice.gif
cause i knew it would fail, result in  c a t a s t r o p h e
a major betrayal that would end in disaster
you're walking on water, strolling along
as i drown
a n d   a l l   t h e   t i m e   t h a t   y o u   w o u l d   s a y
you're tired of this place, you're so sick of my face
—  —  —  —  —  —  —  —  —  —  —  —
but i'm still waiting around on you
Ты не всегда была такой. В моем сознании, залитом алкоголем, я вижу тебя совсем другой — мягкой, улыбчивой, смеющейся над моими шутками не для того, чтобы порадовать гребанных журналистов, а от чистого сердца. А, да, и оно у тебя, кстати, есть. Не знаю, на самом ли деле снежная королева готова оттаять от пары неудачных шуток в стиле «прикинь, возвращается муж из командировки», но судя по очень красивому и серьезному лицу этой самой королевы, шутить я разучился еще полбутылки назад. — Ты пей, пей. Истина в вине. А сколько ее в бутылке водке ты себе даже представить не можешь, — подливая неразбавленное пойло какой-то тощей блонде и все еще выискивая глазами королеву, мне только и остается, что понадеяться на собственную удачливость. И все бы хорошо, только тошно так. Блонда смотрит на меня разочарованно и уставше, словно собирается сказать вслух что то вроде «ты это уже говорил», но молчит то ли из вежливости, то ли пойло действительно не такое уж пойло, а вполне себе употребимый внутрь напиток, и я собираюсь это проверить. Снова. Пока моя королева все еще прячется среди толпы или избегает меня, или снова захочет назвать меня козлом — понятия не имею, что у нее там дальше по списку, вы уж не обижайтесь. Почему королева? А вы ее вообще видели? Если нет, то вы вряд ли меня поймете. Убийственно, смертельно красива, и это я еще не в дрова, а вполне адекватно так могу оценить твои внешние данные и поставить высший балл в твой дневник. Два за поведение, пять за домашнее задание. Ну теперь-то все поняли о чем я? Ты не всегда была такой. Чаще горделиво вскидываешь подбородок до самого потолка и недовольно дуешь губы, если я еще раз захочу отпустить едкий комментарий в адрес твоего парня. Терпеливо позволяешь мне рыться в карманах своей куртки в ответ на просьбу отдать тебе ключи от машины, и да, я знаю, что ты не обязана со мной носиться и весишь ты, наверное, килограмм сорок, но спасибо за информацию. Скрежет твоих зубов слышен в Огайо, когда я попрошу притормозить на заправке и воспользуюсь дежурным «мне нужно отлить», пока ты закатываешь глаза и с силой сжимаешь пальцами с идеальным дорогим маникюром руль авто. Хочешь ударить меня бейсбольной битой прямо по затылку, когда я отворачиваюсь и опять сваливаю из поля твоего зрения, чтобы купить сигарет, и очень жалеешь, что не захватила с собой пузырек с крысиным ядом. Вот и все. Вот и вся моя жизнь — так и проходит где-то мимо тупых телешоу, бесконечных попыток взбесить тебя еще больше, чем мне удалось вчера, и одинаковых шотов. Хотите узнать, что я пью? Перестал различать вкус и запах, а когда-то — эстет. Но уродливая правда такова: что-то все таки случилось, определенно случилось, и определенно до того, как ты врезалась в меня на полной скорости. Образно говоря, разумеется, я бы все равно не собирался притаскивать тебе виноградинку в больницу по средам с двух до пяти. Я наверняка тебе противен, хотя поначалу мне казалось, что ты из тех, кто очень даже не прочь развлечься разок или другой вместе, но слава богу ты не умеешь сжигать взглядом, иначе гореть мне синим пламенем еще на той яхте, когда мне вдруг показалось, что положить ладонь на твою тонкую талию будет вполне уместно под историю о Новом Орлеане и нереально офигенном закате. Моей молодости и сноровке, по всей видимости. Повезло, что пощечину не залепила, и тут же перекочевала в разряд фригидных стерв. Хотя нет, погодите, это случилось гораздо позже, уже здесь, в Штатах. Я не особо силен в датах, да и вообще во всем, что связано с «она опять отшила Иэна» — собственно, предпочту выбросить из головы, как одноразовый стаканчик из под кофе. Ладно, может ты и не фригидная стерва (хотя эта информация все еще не проверена лично мной, а значит, доверять ей я бы не рекомендовал), все же у тебя есть парень и серьезные взрослые отношения. Ну, насколько они могут быть таковыми, пока ты в свое свободное время вертишь задницей передо мной, и все на благо шоу-бизнеса, ага, да, а мне пять лет и я верю во все это дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо, чушь собачья. Чем больше мне хочется осушать бокал до дна, тем сильнее чувство злобы и несправедливости проедает меня насквозь через этот дорогой пиджак и белоснежную рубашку. Сборище снобов даже не заметит эту дыру на груди, но жжется пиздец. На секунду мне показалось, что это я сам не заметил, как закурил, а потом стряхнул пепел не в декольте блондинки, а на рубашку, но, стоит провести рукой чуть выше пуговиц и невольно ослабить давление галстука, как весь бред стал окончательно и бесповоротно нереальным. От приторной калифорнийской улыбки блонды мне хочется наблевать ей на туфли, я даже не слышу, о чем она пытается со мной заговорить, в то время как желание найти королеву читается у меня на лбу все более четко. Острая нехватка ее кривой усмешки и тонких щиколоток на высоких каблуках. Точеные плечи и желание злиться на нее еще сильнее за то, что не мои. Мысли путаются, и мне, пожалуй, уже хватит, а, нет, не хватит — я выхватываю уже открытую бутылку без этикетки прямо с подноса у официанта и даже не улыбаюсь ему виновато или напыщенно, словно чувствуя свою вину. Просто потому что я не чувствую ничего кроме злости и желания напиться. Такие постоянные спутники, которые не просят у меня взамен номера телефона, одного из моих адресов или пресловутые ключи от машины, если я надерусь еще до полудня. Им не нужно от меня взамен решительно ничего, лишь готовность сигануть в омут с чертями с головой. И я готов, вот прямо сейчас готов, и сделать вид, что так и было задумано, тоже готов, но на мне слишком дорогой пиджак, а журналисты на выходе из ресторана уже, готов поспорить, переминаются с ноги на ногу в этом нетерпении запечатлеть меня под руку с тобой, королевой этого вечера. Сделать небрежный глоток сладкого пойла прямо из горла и все так же небрежно вытереть уголок рта и подбородок рукавом того самого дорогущего пиджака, который мне совсем сегодня не нужен — должное впечатление я все равно не произведу. Улыбнуться самому себе, когда стены узкого коридора начали предательски то сужаться, то разбегаться в стороны (подозреваю, что от меня), но мне хочется пригрозить им указательным пальцем, только вот проходящий мимо парнишка оглянулся через плечо, пытаясь понять, адресован этот жест ему или я просто очередной шизик, напившийся на чужой вечеринке. Вот кем я теперь стал. Предлагаю за это выпить! Торжественно и громко, позволить себе расстегнуть пару верхних пуговиц на рубашке вслепую и начать дергать ручки всех встречающихся на моем пути дверей. Занятная игра, от девяти до тридцати пяти, как я полагаю, только мне быстро становится скучно, а там и усталость не за горами. Стар я стал для таких игрищ с королевой, знаете ли. Гораздо проще похлопать свободной рукой по карманам пиджака, вытащить айфон на свет божий и на глазок определить пять пропущенных. Все не от тебя, а это значит, идем мимо. От усталости хочется прислониться спиной к стене и сделать еще один жадный глоток прямо из горла под методичные гудки в трубке. Гудок, гудок, блять, еще один гудок, перезвоните Эйсе, когда протрезвеете. Злюсь. Потому что сука не берет трубку; потому что перестала быть королевой и стала просто сукой Эйсой, которая не берет трубку. «Свалила без меня?», — отправлено. Доставлено. Снова без ответа. «Я за тобой блять бегать не собираюсь», — как финальная точка, и знаю, что второе смс ты читаешь прямо сейчас. Читаешь и смеешься надо мной. А, может, уехала со своим таким крутым и порядочным парнем, не то, что дерьмо вроде меня, напился и пишет тебе смс-ки, за которые завтра утром я могу проснуться на дне реки. Тогда я точно всем расскажу, что это ты сделала; это ты довела меня до ручки, и я опять завожусь, но теперь уже не на пустом месте. Два неровных шага и равновесие приходит в норму, посмотрите на эту ацтекскую рожу — я улыбаюсь выходящей из лифта паре и двигаюсь прямо в направлении женского туалета, все еще надеясь, что тебе приспичило поправить макияж, накрасить губы или откусить кому-нибудь голову. Ну, в общем, все эти женские штучки, я в них не силен. Поэтому совсем не удивился, что ручка двери податливо ослабла под напором моей ладони, и теперь я вижу твою спину в этом чертовски красивом платье, которое чертовски тебе идет. И снова прихожу в бешенство — мало того, что ты вырядилась как жена президента, так еще и сбежала от меня. И если первое я бы смог тебе простить, то бороться со вторым просто бесполезно. Это же настоящее преступление, быть такой ахуительно красивой и принадлежать какому-то мудаку. Нет, вы не подумайте, я-то тоже тот еще мудак, но мой мудизм проявляется лишь от недотраха, но кто ж виноват, что тебе нравится играть во фригидную стерву, верную своему Ромео, а Моника сбрасывает все мои телефонные звонки. — Могла хотя бы предупредить, что вечеринка переехала в сортир, — ты должна была засмеяться, но ты не смеешься. Поэтому смеюсь я, радуясь своему остроумию — ну посмотрите, разве я не классный? — Это какая-то новая форма игнорирования? Ладно, хер с тобой, — неловко отмахиваюсь в пустоту перед собой, не дожидаясь ответа, пока ты молчишь и прячешь лицо, но по твоему взгляду, украдкой блуждающему по фарфоровым раковинам, выстроившимся в ряд, я начинаю подозревать две вещи — ты на меня за что-то дуешься, и кто-то умер. Чувство моего собственного достоинства по всей видимости, если судить по этому тупому желанию развернуться в обратную сторону уже у двери, а ведь я собирался наплевать на все и свалить отсюда, поймать такси, и рассказывать какой-нибудь более сговорчивой девице про закат в Новом Орлеане. Хотя кого я обманываю — я собираюсь допить эту бутылку еще до того, как вызову лифт, а потом отрублюсь на диване в собственной гостиной, пока утреннее солнце не послужит мне бесплатным раздражающим будильником. Я должен уйти отсюда, но каждый шаг в противоположную от тебя сторону дается мне с трудом. Ты ведьма. Точно ведьма, из тех, кто особо хорошо и зрелищно горит на костре, оставляя после себя дымящееся пепелище. Но, черт возьми, я бы посмотрел даже на это. — Позволить тебе гореть одной? — несу бессвязную чушь и тут же осекаюсь, жалея, что озвучил эту мысль вслух, закрывая глаза и прислоняясь лбом к двери туалета. Ну вот, теперь ты сочтешь меня не просто козлом, но еще и слабоумным козлом, а потом добавишь, что стоять вот так небезопасно, и если кто-то рискнет сейчас сюда войти, то у меня на всю жизнь останется занимательная метка на лбу. — Извини, я просто выпил. Но на самом деле мне совсем не жаль и я передумал извиняться, — поворачиваюсь к тебе и протягиваю бутылку так, чтобы тебе пришлось потрудиться и сделать хоть пару шагов мне навстречу, а не просто лениво протянуть изящную кисть своей руки. — Можем напиться вместе. Или уехать отсюда и все равно напиться.

НИНА И МЭТТЬЮ
if i said the wrong thing would you leave? though my fingers may break  i   j u s t   c a n ' t   l e t   y o u   g o
i   w i l l   a l w a y s   l o v e   y o u ,  t a k e   t h e   m e   o u t   o f   y o u
a lot of people gonna be dissapointed when they find out  i   l o v e   y o u   a n d   i   n e e d   y o u
'till my heart stops beating, i'll never lose this feeling
Я делаю что-то не так. Когда вытаскиваю кредитную карту из банкомата или пытаюсь вспомнить, закрыл ли тюбик зубной пасты сегодняшним утром; положил ли наушники в сумку и не перепутал ли время рейса, да и вообще где эти билеты, черт их возьми. Постоянная сосредоточенность на мелочах словно бы отключилась, а я вслепую пытаюсь найти этот невидимый тумблер, предпочитая отрицать очевидное — мне без тебя никак. Правильное перестало казаться привычно правильным, а плохое перестало пугать той самой темной стороны, за черту которой лучше не заступать. Все грани будто стерлись невидимым ластиком с подачи чьей-то легкой руки, может твоей, а, может, и моей, мы уже не узнаем этого наверняка. И как бы все мое сознание, все мое существо, не хотело вновь почувствовать тепло твоего тела, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что мы оба взрослые люди, а в мире полно вещей, на которые сложно смотреть сквозь пальцы при всем желании. Я оступился и не буду против, если ты до конца наших дней будешь казнить меня за это каждый день, но если в этом дне будет ты — я готов стерпеть все. Холодное молчание по утрам, убивающее всех нормальных людей с восьми до десяти, но горячий ужин по вечерам, где наш диалог по прежнему не клеится и слышен лишь скрежет вилок по глянцевой поверхности тарелки, способен скрасить и это. Кто-то захочет выпрыгнуть в окно от такой жизни, а мне всего этого будет достаточно, если вдруг ты решишь дать мне еще один шанс. Я не прихотлив, я не буду капризничать или умолять. Я просто буду. Буду с тобой. Ровно столько, сколько тебе понадобится, чтобы взять и простить меня. Одним днем ты проснешься и поймешь, что это не жизнь и так больше продолжаться не может; да, можно уперто стоять на своем, упускать людей из своей жизни, и жить как проклятый, а можно повернуться лицом к соседней подушке и вдруг ощутить нереальное всепоглощающее счастье. Я знаю, о чем говорю, у нас же так и было, и даже от этих воспоминаний у меня щемит в груди и желудок связывается узлом — так хорошо, что страшно. Сам не знаю почему эти два понятия ходят рука об руку, но это факт — стоит в твоей жизни появиться чему-то хорошему и важному, как немой страх зарождается предательской червоточиной. И становится страшно; страх потери, он сильнее страха перед глубиной или высотой. Если бы пришлось сигануть с банджи с крыши небоскреба, я бы согласился, но не проси меня оставить тебя в покое и забыть номер твоего телефона. И я борюсь с этими страхами каждый чертов день, когда ты не со мной. Есть ли у тебя кто-то? Начала ли ты встречаться с кем-то? Или уже активизировалась армия твоих именитых бывших? Тошнит от одной мысли о том, что ты можешь принадлежать кому-то другому, а не мне, да, я эгоист, когда дело касается тебя, и я не хочу тебя ни с кем делить. Ты только моя — вчера, сегодня, завтра, даже в тот день, когда ты выставила меня за дверь, ты все равно была моя. Сама об этом не подозревала, злилась, и все решила для себя, в то время как я не переставал считать тебя своей. Не представляю, как кто-то может принадлежать тебе полностью, на все двести процентов, а то и на все пять сотен, а потом через пять минут с вызовом заявить, что между вами все кончено. Ты сама в это веришь? Ты можешь оттолкнуть меня прямо сейчас, посмотреть мне в глаза и с холодностью и безразличием в голосе ответить на этот вопрос? Можешь заверить меня в том, что тебя не волнуют мои торопливые горячие прикосновения к твоей коже, а поцелуи не оставляют обжигающую метку на шее и точеных ключицах? Что мое нездоровое желание буквально сожрать тебя не находит отклик между твоих сжимающихся бедер? Все, что ты сейчас захочешь мне сказать — это попросишь не останавливаться, я прав? Знаю тебя так хорошо, знаю наизусть и самое интересное здесь то, что мне не надоедает. Мне нравится знать тебя, быть уверенным в том, что ты сделаешь через секунду или что тебе наверняка не понравится, например, маслины в пицце с курицей; и мне впервые в жизни кажется, что я делаю все именно так. Нет той пустоты и непонимания — ты заполняешь ее собой, и каждое мое принятое решение за эти десять минут, оно тоже правильное. Мы правильные. Так и должно было бы быть изначально в нашей истории, без всех этих глупых никому не нужных тайм-аутов, где разлука не приносит ничего хорошего, а только выжигает остатки памяти, где мы с тобой были действительно счастливы. И сейчас, этот момент — я не променяю его ни на что. С жадностью стаскивать бретельку твоего платья как раздражающую мешающую преграду, с придыханием касаться губами шеи и подниматься выше вдоль подбородка к губам, чтобы утонуть в еще одном пьянящем поцелуе. Господи, что ты со мной делаешь. Человек просто физически не может чувствовать, ощущать, весь этот спектр эмоций, я боюсь не справиться с этим и попросту раствориться в тебе, если уже этого не сделал. Ненавижу это ощущение, когда остатки самоконтроля и здравого смысла покидают голову, но рядом с тобой иначе не может быть, да и не будет. От тебя рвет башню. От тебя кровь становится гуще, и с тройной силой бежит по венам; от тебя напрягается каждый мускул на моем теле. От тебя легкие сжимаются, от тебя  время то замедляется, то ускоряется, не давая и минуты покоя постоянно скучающим по тебе рукам. Как же мне этого не хватало — утопать в твоем запахе, и сейчас я, наверное, похож на одержимого парня, желающего постоянно трогать тебя. Но что я могу поделать с собой, природа берет вверх, а мозг уступает место тому самому основному инстинкту, ради которого мы здесь, собственно, и собрались. На автомате расстегивать ширинку на брюках и ощутить невесомое облегчение, но всего лишь долю секунды; стоит подумать о том, что уже через полминуты я вновь почувствую, какая ты теплая и мягкая внутри, как мозг протестует. Нет времени, чтобы подумать о последствиях или хотя бы о том, что нас могут застукать, пока ты совсем не против, что моя потребность вжимать тебя в этот матрас на кровати стала еще более требовательной, а поцелуи — развязнее, переходя в желание то прикусить твою нижнюю губу, то мочку уха, приподнимаясь чуть выше и в последний раз отвоевав тебя у короткого подола этого платья. Ты знаешь, что сейчас произойдет, ты ведь знаешь? Помогаешь мне в этих попытках избавить нас от лишних преград из одежды, и в твоих глазах дьявольским огнем горит все то же одно на двоих плотское желание. Этот огонь словно был в тебе до момента нашей первой встречи; он родился вместе с тобой, вместе с тобой и умрет, но не заставляй меня смотреть, как он медленно потухает у меня на глазах. Ты умышленно хочешь заковать вас обоих в стальную клетку и погасить этот все еще тлеющий фитиль, а я хочу тебя еще больше. Хочу тебя всю — целиком, без остатка, хочу снова доказать тебе, что ты была и есть моя, и если в следующий раз тебе придет в голову, что с моей стороны что-то может измениться, мне опять придется вжать тебя в этот матрас и задрать подол твоего платья столь же бесцеремонно, чтобы с тем же упорством и нахальством доказать тебе совершенно обратное. Это похоже на нас? Уже и не знаю, какие мы теперь: трахающиеся, как любовники, хрупкое уединение которых вот-вот растает, или же пара бывших, не вышедших из статуса нынешних, желающие разделить друг друга на вкус в последний раз, а потом и в предпоследний, и так до бесконечности. Это может продолжаться до тех пор, пока одному из нас не надоест или не подвернется кандидатура получше, чтобы перестать уже мучиться от всех тех вопросов, мысленно озвученных мною выше, только для меня самого это все равно не выход. Я не перестану думать о тебе. Я не перестану хотеть тебя. Я не перестану гореть тобой и твоим огнем, и уж точно мне не надоест проходить через это мучение снова и снова. Будь со мной, а потом опять брось меня, и выдержу, вот увидишь. Терпеливо сожму руки в кулаки и обязательно попробую сделать так, чтобы в этот раз наше расставание оставило как можно меньше шрамов на израненном сердце. Кто-то может обвинить меня в излишнем драматизме, или совершенно не свойственном мне пессимизме, но в одном я уверен наверняка — отпустить тебя опять это высшая глупость. Сейчас между нами все как прежде — жар и нежность, перерождающиеся в самую настоящую страсть и желание обладания друг другом на физическом уровне, и все могло бы идти точно по плану, если бы не то, что все-таки должно было бы случиться. Твоя тетя. Ну, конечно, разве она могла оставить нас в покое, а теперь я даже боюсь повернуться и посмотреть ей в глаза. Наверняка она уже считает меня каким-то недалеким дураком, мечтающем только о том, как бы побыстрее стянуть с тебя трусы, но я, вопреки всему, торопливо одергиваю подол твоего платья, стараясь спасти твое обнаженное бедро от осуждающего взгляда тети. С другой стороны, по твоей легенде у нас все хорошо, и вдруг таким странным способом я сделал тебе предложение руки и сердца, все же наша близость не должна вызывать никаких претензий. Однако я все равно улавливаю ее презрительно сжатые губы взглядом через плечо, и после смотрю на тебя как-то непривычно растеряно. Я не знаю, что должен сделать, разве что оставить быстрый, кроткий, можно даже сказать, разочарованный поцелуй на твоих губах, чтобы как можно скорее подняться на ноги и застегнуть ширинку на джинсах, а после и ремень, ища глазами футболку, впопыхах брошенную на кровать. — Так не должно быть, — говорю словно бы сам себе, совершенно не глядя на тебя и попутно натягивая футболку через голову. [float=left]http://funkyimg.com/i/2ki2u.gif[/float] — Я все улажу, только дай мне минуту, хорошо? — теперь в моем взгляде больше нет той растерянности, и я могу посмотреть тебе в глаза без тени неуверенности или страха, когда разворачиваюсь в сторону двери и пытаюсь нагнать твою тетю хотя бы уже у лестницы на первом этаже, пропуская две, а то и три ступеньки за раз. — Послушайте, я… — не уверен, что вы хорошо понимаете по-английски, но, слава богу, мне хватило сил и терпения промолчать, пока женщина с самым суровым взглядом на земле аля «никакого секса до свадьбы, вы не знали что ли?», с явным недовольством и раздражением поворачивается ко мне раньше, чем я успеваю коснуться ее плеча. — Я понимаю, как все это выглядит со стороны, но это не то, чем кажется, и вообще все иначе, — начинаю говорить слишком быстро и запутываю сам себя, но в тот момент, когда мне начинает казаться, что я чувствую твое присутствие на лестнице спиной, а у твоей тети, судя по взгляду, вот-вот лопнет терпение, у меня просто не остается шансов. — Я действительно люблю ее.

ЙЕН И ЭЙСА
the world was on fire and no one could save me but you;
i t ' s  s t r a n g e  w h a t  d e s i r e  w i l l  m a k e  f o o l i s h  p e o p l e  d o .
i never dreamed that i'd meet somebody like you.
Достало. Достало окончательно и бесповоротно, незаметно подкравшись со спины и навалившись на плечи всем своим монументальным весом, под которым округляется некогда гордо выпрямленная спина, и заметно подрагивают колени. Знакомьтесь — моя жизнь; идеальная, безоблачная, объект мечтаний сотен людей, оставляющих комментарии под нашей с тобой фотографией. Одной из пары десятков: обнимаешь меня за плечи, спрятав уставшие от солнца глаза в тени от соломенной шляпы, пока я с самым блаженным видом утыкаюсь носом в твою небритую щеку. Сразу видно, что отдыхаем мы основательно и давно — настолько, что след от загара под съехавшей лямкой купальника виден даже на моей смуглой коже, а твои волосы выгорели, делая тебя лет на восемь моложе. В кадр не попали: твой третий за утро бокал с лонг айлендом и потрепанная книга, которую я поспешно схватила с одной из полок с ширпотребной литературой в аэропорту и, кривясь, прочитала дважды от корки до корки, ведь ничего более интересного на крохотном острове в карибском бассейне все равно бы не произошло, а скорости интернета хватает только на то, чтобы выложить в соцсеть очередной кадр с нашими счастливыми лицами. Ужинаем на побережье, собираемся на пляж, отдыхаем после обеда: мы здесь всего на несколько дней, а время тянется так убийственно медленно, что ранним утром я вздрагиваю, когда тянусь к будильнику, сонно потерев глаза тыльной стороной ладони. Боюсь взглянуть на экран телефона и увидеть, что ощущения не обманули, и мы провели здесь месяц или два, а я по какой-то причине потерялась во времени. Вопреки ожиданиям, ничего сверхъестественного не произошло, кроме того, что к девяти утра я умудрилась не отреагировать на семь звонков и три сообщения. Все от него, как ты угадал? Совершенно не обязательного ехидно улыбаться с противоположной стороны огромной двуспальной кровати, притянув к подбородку край одного из валяющихся в ногах одеял, но ты, разумеется, слишком уверен в искрометности своего чувства юмора, чтобы промолчать, а я слишком раздражена всем на свете, чтобы упустить возможность ответить. Одно цепляется за другое, и даже испуганный парень лет восемнадцати, прикативший к двери тележку с завтраком, кофе и апельсиновым соком, предпочитает молчать, чтобы не дергать лишний раз и без того не самых доброжелательных постояльцев, поэтому коротко кивает в благодарность на чаевые и удаляется. Сколько подобных сцен ожидало бы нас впереди, если бы пятнадцать минут назад меня не бросили прямо по телефону! Да, ты не ослышался: именно так закончился мой очередной поход в уборную с целью поправить прическу (на самом деле — молча смотреть в стену или бездумно копаться в телефоне, пока в соседнем помещении ты в пятый раз рассказываешь одну и ту же шутку какой-то тощей блондинке), и я даже не буду отводить глаза в сторону, исправляя обидное «меня бросили» на дипломатичное «мы расстались». Люблю называть вещи своими именами, если речь не идет о наших с тобой отношениях. То ли день сегодня особенно нервный, то ли все вдруг решили удивлять друг друга сногсшибательной искренностью, но от потока обрушившихся на голову обвинений хочется разве что отмыться в ближайшем водоеме, поэтому если тебе вдруг захочется охладиться в по-ноябрьски прохладной воде, как та комичная парочка, за которой мы недоуменно наблюдали со стороны совсем недавно — я в деле. Заигралась. Перестал тебя узнавать. Не пропадешь, мы оба это прекрасно знаем. Непривычно чужой голос все еще стоит в ушах, когда я наклоняюсь над раковиной и выкручиваю кран с холодной водой до упора. Смеситель под розовое золото, можете себе представить? Уродливое алоэ в черном горшке с таким же розовым ободком, как и светильники, и межплиточные швы, и даже крючки для верхней одежды в гардеробе внизу. Чем дольше разглядываешь, тем сильнее подозрение, что над дизайном здесь потрудился душевнобольной из ближайшего хипстерского квартала, но я, конечно, никогда не произнесу ничего подобного вслух. Все красиво, все очень вкусно, все просто замечательно, за исключением того, что на одном из этих крючков хочется повеситься — или, на худой конец, разбить горшок с цветком о голову первого человека, которому не посчастливится потянуть на себя ручку входной двери. Волны злости разбиваются о камни беспомощности и дают о себе знать позорным пощипыванием и жжением в глазах, которое я поспешно устраняю проточной водой. Поднимаю глаза к потолку и терпеливо жду, когда выступившие слезы затекут обратно вопреки законам анатомии и здравого смысла. Не хотят, будь они прокляты. И он, и ты, и пара сотен расфуфыренных людей в соседнем зале, и отсутствие возможности сменить неудобное платье на просторную футболку и штаны для йоги и уснуть на диване в своей гостиной, предварительно уничтожив половину шоколадного торта. Кажется, все имеют право на слабость: даже моя двенадцатилетняя племянница, расстроившаяся из-за одноклассника, и это будет выглядеть уместно и даже мило — ох уж эти подростки с из проблемами крайней степени тяжести. Они имеет, любая из многочисленных подруг, ты, когда заинтересованно заглядываешь в горлышко опустевшей бутылки из темного стекла, серийные убийцы, дерущиеся на крэк бездомные под мостом — кто угодно, но только не я. Боковым зрением замечаю, как загорается экран лежащего на мраморной поверхности телефона, и закусываю нижнюю губу, мысленно считая до десяти. Наивная интуиция надеется на продолжение разговора с ним, а лучше — на спам от городской службы такси или ближайшей к дому пиццерии, сообщающей о новых акциях или скидках, но нет, это снова ты: как всегда хамишь, как всегда спасаешься автокорректом. Достал. Оставляю без ответа обещание больше за мной не бегать — можно подумать, я заставляю. Ты волен продолжать мило беседовать с той блондинкой с зубами ярче моего будущего хоть весь вечер: только держи спину ровнее и следи за тем, чтобы активная жестикуляция не приблизила твою ладонь к ее декольте или бедру, а поблизости не оказалось людей с камерами наперевес. Не потому, что мне не плевать, где будет покоиться твоя ладонь, а потому что потерять еще и это было бы глупо. Слишком много происшествий за один вечер, тебе не кажется? Я не успела соскучиться или расстроиться на тему того, что сильный и независимый ты больше не хочешь носиться за не менее сильной и независимой мной, когда тихий скрип входной двери и грохот музыки из-за нее оповещает меня об обратном. — Могла хотя бы предупредить, что вечеринка переехала в сортир. — Молчу. Молчу и смотрю куда-то сквозь тебя, пока одна эмоция на твоем лице сменяет другую так быстро, что уловить истинное состояние становится сложно. Не сказала бы, что пытаюсь; напротив, абстрагируюсь из последних сил, когда ты произносишь что-то еще, и к своему крайнему неудовольствию замечаю, что слезы, которые я так старательно прятала в последние пятнадцать минут, стремятся пролиться обратно. Украдкой разглядываю собственное отражение из-за упавших на лицо волос: тушь держится на честном слове, а глаза заметно покраснели, но я всегда могу соврать, что спускалась вниз, и какому-то идиоту у входа пришло в голову выдохнуть сигаретный дым мне в лицо. Это на случай, если ты вообще заметишь что-то неладное: судя по расслабленному галстуку и кое-как сидящему на плечах пиджаку, тебе здесь не так уж и скучно, и остается только догадываться, почему ты вспомнил о моем существовании сейчас, а не через полчаса или ближе к концу вечера, когда первые гости начнут разбредаться домой, а нам с тобой потребуется совершить последнее на сегодня дефиле под руку от выхода к подъехавшему к ресторану такси. Ты постараешься не споткнуться о бордюр и попросишь ослабить хватку, а я лишь сильнее сдавлю острыми пальцами левой руки твое предплечье, с наслаждением прислушиваясь к тому, как ты выдавливаешь неизменное «вот сука» сквозь зубы и ускоряешь шаг. — Huh? — Терпеть не можешь, когда после затяжного молчания я выдаю что-то подобное, поэтому холодно приподнимать бровь и кривить верхнюю губу мне сейчас даже приятнее обычного. Незнакомая, чуждая горечь встает поперек горла и подталкивает в спину, заставляя повернуться к тебе лицом, прислонившись к раковине и скрестив на груди руки. — Правда что ли? — Сама не знаю, к чему это я: то ли иронизирую на тему того, что алкоголем от тебя пасет (опять) сильнее, чем ванилью — от крохотной бутылочки с ароматизатором возле зеркала, то ли подчеркиваю, что последнее, чего я ожидала от тебя сегодняшним вечером — неожиданного пробуждения давно забытого чувства стыда. Не могу сказать, что знаю тебя хорошо, но уверена, что достаточно, чтобы не очаровываться вторым, а за первое и вовсе готова поблагодарить: ненавижу сладкие запахи. — Как трогательно. C чего такая забота? Ах, да, — лениво киваю в сторону бутылки и пожимаю плечами, ясно давая понять, что даже с таком состоянии твои пристрастия меня раздражают; впрочем, не сказала бы, что совсем не испытала желания сделать несколько торопливых шагов вперед, залпом допить все то, что не успел влить в себя ты, а потом схватить тебя за рукав, не обращая внимания на то, как тебя душит смех от подобного обращения, и попросить добавки. Желательно текилы, в идеале —качественной, что в этой стране почти такая же редкость, как пребывающий в хорошем настроении и совсем не ворчливый ты, и даже тот незрелый лайм со стола с закусками прекрасно подойдет в качестве закуски, потому что — будем реалистами — какая, к чертовой матери, разница, чем дезинфицировать эту нарывающую ссадину где-то внутри. — Можем, — делаю несколько шагов вперед, покачиваясь на неустойчивых каблуках, и требовательно протягиваю руку, остановившись в шаге от тебя. Смотришь настороженно: то ли все еще злишься, что ушла надолго без предупреждения, то ли не доволен тоном разговора, но другой не могу предложить при всем отсутствующем желании. Благодарно киваю, когда мои пальцы, наконец, смыкаются вокруг бутылочного горлышка, и делаю большой глоток, не соизволив даже спросить, что внутри. Сначала содержимое обжигает горло, потом запах бросается в нос, а тебя, кажется, искренне забавляет то, как кривится мое лицо, в то время как я скорее добровольно вернусь в Мексику и проведу остаток жизни в развалюхе в Хуаресе, чем выдавлю из себя улыбку — искреннюю, а не как обычно, тебе нечасто приходится видеть нечто подобное. Каждое лунное затмение или что-то вроде того. — Только не с этим. Что это вообще за дерьмо? — Не обращая внимания на праведный ужас на твоем ставшем чуть более трезвом лице, я бесцеремонно выливаю остатки мерзкого пойла в ближайшую раковину. Долго не оборачиваюсь: устало провожу по кромке волос ладонью, отбросив назад упавшие на лицо локоны, разглядываю побелевшие костяшки пальцев, которыми слишком сильно сжимаю край мраморной тумбы. Перевожу взгляд на замолчавший телефон, так и оставшийся одиноко валяться, в пустоту, снова на тебя. Опять пожимаю плечами, дав короткий ответ на безмолвный вопрос, и плотно сжимаю зубы, попутно укусив себя за внутреннюю сторону нижней губы. Даже перебрать не успела, а все равно не чувствуется: в отличие от уничтожающего все на своем пути стихийного бедствия где-то внутри. Если, конечно, там все еще есть что уничтожать. И было.