<!--HTML--><center><div class="anks"><div class="anks1">http://nashville.tn/community</div><div class="anks2">

<!-- ССЫЛКА НА КВАДРАТНОЕ ФОТО ЛЮБОГО РАЗМЕРА НЕ МЕНЬШЕ 100PX ВМЕСТО HTTP://PLACEHOLD.IT/100 --><img src="
http://i.imgur.com/jgJVQod.png

" style="width: 100px; height: 100px; border-radius: 100px;"></div><div class="anks3">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-АНГЛИЙСКИ -->
Evelyn Rhiannon Murdock


</div><div class="anks4">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-РУССКИ, ВОЗРАСТ ЦИФРОЙ ВМЕСТО ** -->
Эвелин Рианнон Мердок, 26 y.o.

</div><div class="anks5">

<!-- ДАТА РОЖДЕНИЯ В ФОРМАТЕ ДД.ММ.ГГ -->
дата рождения: 14.09.90

</div><div class="anks6">

<!-- МЕСТО РОЖДЕНИЯ -->
место рождения: Нэшвилл, Теннесси

</div><div class="anks7">

<!-- ПРОФЕССИЯ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
профессия: дизайнер одежды

</div><div class="anks8">

<!-- ОРИЕНТАЦИЯ -->
ориентация: бисексуальна

</div><div class="anks9">

<!-- СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
статус: не замужем

</div><div class="anks10">

<!-- ВНЕШНОСТЬ -->
внешность: Alexandra Park

</div><div class="anks11">

<!-- СВЯЗЬ С ВАМИ ВНЕ ФОРУМА; МОЖНО УКАЗАТЬ СКРЫТЫМ ТЕКСТОМ ПОСЛЕ КОДА АНКЕТЫ, ОСТАВИВ ЭТО ПОЛЕ БЕЗ ОТВЕТА -->
связь: diet_mtn_dew

</div><div class="anks12"><div class="anks13">

<!-- ТЕКСТ АНКЕТЫ В ЛЮБОЙ УДОБНОЙ ДЛЯ ВАС ФОРМЕ; НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, ЧТО АНКЕТА ДОЛЖНА БЫТЬ ПОНЯТНА НЕ ТОЛЬКО ВАМ, НО И ДРУГИМ ИГРОКАМ, ПРОВЕРЯЙТЕ ТЕКСТ НА ОШИБКИ, СТАРАЙТЕСЬ РАСКРЫТЬ ПЕРСОНАЖА МАКСИМАЛЬНО ПОЛНО -->
Я родилась в Нэшвилле в самой обыкновенной семье. Here it comes: первая ложь. Я не слишком-то люблю говорить о себе, а если такое и случается, то правды от меня не дождаться. Обычной мою семью назовет разве что тот, кто ни разу в своей жизни не включал телевизор, совершенно не интересуется политикой — что вообще-то редкость для Соединенных Штатов, ведь здесь у каждого есть свое мнение на этот счет, — и, скорее всего, практически не выходит из дома. Мой отец — бывший член совета директоров крупной инвестиционной компании, а ныне — довольно известный политик. И если вам не известно имя Алистер Мердок и вы ни разу не видели на экране своего телевизора этого крайне представительного мужчину с неизменно суровым выражением лица, даже не старающегося изображать из себя святого — в конце концов, не только лишь благими делами он добился того, что имеет сейчас, — то вам крупно повезло. Нет, я люблю своего отца, и я не сомневаюсь в том, что он тоже испытывает ко мне теплые отеческие чувства, просто я уже давно перестала мечтать о том, чтобы моя семья могла действительно считаться нормальной — знаете, как показывают в типичных американских фильмах, где День Благодарения и другие важные семейные праздники отмечаются за огромным обеденным столом, а не на очередном заседании членов палаты представителей. Впрочем, надо отдать моему отцу должное, он отчаянно старается смириться с моим вызывающим поведением и больше не говорит о том, что в детстве ко мне стоило чаще применять телесные наказания («может, хоть тогда научилась бы слушать то, что тебе говорят»). Они все стараются смириться. Кроме разве что дедушки по папиной линии, который до сих пор в тайне (или не очень в тайне) жалеет о том, что я так и не сменила фамилию Мердок на девичью фамилию матери, как грозилась во время очередного подросткового бунта, ведь тогда мое имя никак не ассоциировалось бы с его. Понятия не имею, как он до сих пор не задушил меня собственными руками, но полагаю, что не позволяет лишь воспитание. Было время, он надеялся на то, что из меня вырастет настоящая леди, отец поддерживал его в этом. Частная школа, репетиторы, музыкальная школа, театральная студия, курсы фотографии, художественная школа — меня практически никогда ни в чем не ограничивали, готовы были списывать с банковского счета немереные суммы и вкладывать их в мое развитие, воспитание и образование, для отца все это было действительно важно, только вот для должного воспитания не хватало одного (совсем «незначительного») аспекта — постоянного присутствия родителей рядом. Кстати говоря, из всего вышеперечисленного в конечном итоге не бросила я разве что художественную школу. Искусство всегда интересовало меня больше прочего, наверное, потому что не было навязано мне со стороны отца, матери, вездесущего дедушки и прочих «советчиков», не сомневающихся в том, что они в тысячу раз лучше меня знают, что мне нужно; с помощью искусства я могла выразить себя, выразить то, что чувствую, поскольку говорить об этом вслух так и не научилась. Когда никто не слушает, и говорить не хочется. Какой смысл, если ты все равно останешься неуслышанной? Я много рисовала, совершенствовала свои умения, вскоре среди зарисовок стали появляться эскизы одежды. Не поддавшись уговорам отца отправиться по его стопам и связать себя с бизнесом — на самом деле, его доводы не были достаточно убедительными даже для него самого, ведь в нашей семье все прекрасно знали: основные надежды все равно всегда будут возложены на Юэна, моего старшего брата, — а затем пообещав подать документы в Йель, чтобы впоследствии отец с гордостью мог говорить о том, что его дочь закончила университет «лиги плюща», я в очередной раз поступила по-своему и оказалась в Школе Дизайна Род-Айленда. О том, чтобы остаться в Нэшвилле и речи идти не могло — мне хотелось вырваться отсюда, хотелось уехать, окончательно оторвавшись от дома (пускай я и вела уже в какой-то степени самостоятельный образ жизни), а еще хотелось никогда не возвращаться. Я не сомневалась в том, что никому не будет никакого дела до меня, даже если я обоснуюсь где-нибудь в Нью-Йорке после окончания обучения, а звонки раз в неделю от родителей и брата рано или поздно превратятся в ежемесячные, а затем и вовсе прекратятся. Отец рвал и метал из-за того, что я в очередной раз его ослушалась, первое время угрожал тем, что прекратит выделять средства на мое обучение, ведь он считал, что я должна их заслужить, но в конечном итоге махнул рукой и сдался. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — так было всегда. Проще было махнуть рукой и снова заняться своими делами, чем попытаться удержать меня в ежовых рукавицах. На Род-Айленде я подрабатывала официанткой, снова вспомнила о школьном увлечении фотографией, устроилась стажеркой в один из журналов о высокой моде и грезила о том дне, когда учеба закончится, я смогу снять небольшую квартирку в Нью-Йорке и заниматься тем, что мне нравится. Моим мечтам не суждено было сбыться: спустя три месяца после моего выпуска из Школы Дизайна моей матери удалось заманить меня обратно в Нэшвилл — якобы ее давней подруге, владелице модного журнала, в штат сотрудников срочно потребовался фотограф, а ей самой нужна была небольшая помощь с реорганизацией галереи и, разумеется, никто кроме меня не способен был ей помочь. Я вернулась, приняла предложение о работе, но уже через три недели уволилась с огромным скандалом, за что в очередной раз получила выговор от отца, ведь снова привлекла слишком много внимания к своей персоне. С работой не клеилось и хотя отец предлагал мне помочь, я упрямо отказывалась: сомневаюсь, что была бы счастлива, если бы знала, что всем, что есть в моей жизни, я обязана ему, да и не хотела, чтобы про отца говорили, что теперь он пристраивает «своих» (не то чтобы он не делал этого раньше, но все же). Я была на грани того, чтобы вернуться в Нью-Йорк, но, как бы банально и предсказуемо это ни звучало, мне помешала любовь. Я впервые в жизни влюбилась, но тогда даже не была уверена в том, что подобрала правильное определение своим чувствам. Одно я знаю точно: он менял меня и был абсолютно не похож на тех, с кем я встречалась раньше. Говорят, плохим девочкам нравятся хорошие мальчики — так вот со мной все было в точности наоборот ровно до того момента, как я познакомилась с ним. Несмотря на мою влюбчивость и легкомысленность, о которых среди моих знакомых ходят легенды, эти отношения действительно много значили для меня. Гораздо больше, чем я могла себе представить, и гораздо больше, чем мне бы самой того хотелось. Он менял меня в лучшую сторону и мне, как ни странно, это нравилось. Ему было не наплевать, его единственного по-настоящему волновало то, что со мной происходит, о чем я думаю и что я чувствую. Он был слишком хорошим для меня, ведь я по-прежнему продолжала находить приключения на свою пятую точку и втягивала его в одну авантюру за другой, за что меня сразу невзлюбили его родители. Но нам было все равно. Ссорились, мирились, расставались, сходились — кажется, такими и должны быть полноценные отношения, верно? В свои двадцать шесть лет лет я в этом все еще ни черта не разбираюсь. А потом его не стало. Дурацкая авария, перевернувшая мою жизнь, несмотря на то, что меня даже не было в той машине. Я впервые чувствовала себя настолько опустошенной, впервые абсолютно ничего не хотела от жизни и отчаянно пыталась найти виноватых, чтобы иметь возможность хотя бы через ненависть выразить боль и отчаяние. Мне оставалось разве что снова прожигать свою жизнь, строить глупые планы о том, чтобы запустить свою коллекцию одежды, но не предпринимать абсолютно никаких попыток для того, чтобы мечты однажды стали реальностью — «неужели ты зря потратила столько времени и денег на получение образования?» (с) Алистер Мердок, — заглушать боль всеми возможными средствами и свято верить в то, что все пройдет само по себе, что однажды попросту перестанет болеть. Мне двадцать шесть лет, а рассуждаю я большую часть времени как взбунтовавшийся семнадцатилетний подросток, уверенный в том, что способен покорить весь мир без чьей-либо помощи, хотя со своим юношеским максимализмом на пару скорее сорвется в тот обрыв, через который так отчаянно жаждет перепрыгнуть. Наверное, многие скажут, что вина за то, что я выросла абсолютно не поддающейся никакому контролю со стороны, так до сих пор и не смогла разобраться в себе, понять, чего я хочу от жизни (кроме звучащего так по-детски «хочу всего и сразу»), и научиться нести ответственность за свои поступки, полностью лежит на моих родителях, а я предпочту промолчать, безразлично пожимая плечами. Люди всегда найдут, кого выставить виноватым, а слова о том, что Мердоки искренне пытались принимать участие в жизни своих детей, но у них ничего не получилось (по крайней мере со мной; Юэн — гордость семьи), едва ли покажутся хоть кому-то достаточно правдоподобными и убедительными. Я стала взрослой тогда, когда должна была быть обычным ребенком, получать заботу и внимание со стороны родителей, и в итоге эти детские капризы и маниакальное желание быть кому-то нужной, граничащее с отчаянным нежеланием признаваться в этом самой себе, до сих пор остаются со мной. Моего отца всегда больше интересовали бизнес и политика, чем мои успехи в школе, а мать была слишком увлечена благотворительностью и своей галереей, так что нет ничего удивительного в том, что времени на детей у нее практически не оставалось. Иногда мне кажется, что она чувствует свою ответственность за то, что я намеренно влипаю в одну неприятность за другой, а потому периодически пытается наставить меня на путь истинный: за баснословные деньги покупает билеты в первый ряд на балет или оперу, заставляет меня таскаться с ней по магазинам, рассказывает об очередном благотворительном проекте — в общем, время от времени предпринимает отчаянные попытки устроить что-то вроде mother-daughter time, хотя в глубине души прекрасно понимает, что уже слишком поздно, и мне на это все наплевать. Она старается, я знаю. Старается и Юэн, отношения с которым можно было даже назвать идеальными ровно до тех пор, пока мне в голову не ударил переходный возраст — в этот момент он потерял меня, и с тех пор никак не может вернуть. Кажется, он был единственным, кому я на самом деле доверяла. Будучи маленькой, я считала его супергероем, призванным защищать меня от обидчиков. Никогда не забуду тот момент, когда он уехал учиться в Нью-Йорк, а мне так хотелось, чтобы он взял меня с собой. Мое поведение уже тогда оставляло желать лучшего, но ему всегда удавалось на меня повлиять, на него мне хотелось равняться. Потом мне исполнилось пятнадцать и постепенно туман начал рассеиваться — я поняла, что старшему брату нет никакого дела до того, что происходит в моей жизни. У него будут инвестиционная компания (та самая, в которой работал мой отец), скучная жена, одним своим видом вызывающая желание пустить себе пулю в висок, скучные дети, которые будут приносить домой только отличные отметки, и он никогда не будет способен посмотреть на мир моими глазами. Он не умеет чувствовать так, как чувствую я. Не умеет жить на полную катушку, будто каждый день — последний. Я живу эмоциями, впитываю их в себя словно губка; ни о чем не жалею, не корю себя за те чувства, которые испытываю, потому что, вопреки всему, не хочу становиться бездушным роботом, даже если иногда это кажется самым верным решением. Моему старшему брату, кажется, страх проснуться однажды и понять, что ничего не чувствуешь, абсолютно незнаком, а единственное, что их с женой связывает, это, пожалуй, привычка и нежелание что-либо менять. Теперь я едва ли смогу прийти к Юэну, чтобы поделиться чем-то важным. Вполне вероятно, что даже если я решу вдруг выйти замуж, то он скорее узнает об этом из газет, чем от меня лично. «У тебя нет никого ближе брата», любит повторять моя мать, а у меня внутри все противно сжимается и переворачивается каждый раз, когда я слышу эти слова. Если у меня нет никого ближе, то почему он тогда постоянно так далеко? Наверное, мы оба прикладываем слишком мало усилий для того, чтобы сохранить хотя бы какое-то подобие семейных отношений, ведь он, как и я, больше увлечен происходящим в его жизни, чем тем, что жизнь его маленькой сестренки периодически летит под откос. Возвращение под утро (хотя бывали и случаи, когда я вовсе не возвращалась), литры алкоголя и запрещенные препараты, ночь в полицейском участке — я проходила через все, что принято считать неизменными атрибутами жизни «золотой молодежи». Юэн пару раз хватал меня за плечи, встряхивал со всей силы и сквозь пелену непонимания, отрицания и юношеского максимализма пытался донести до меня какие-то прописные истины, но сейчас такие эпизоды случаются все реже, и его «старания» зачастую заканчиваются тем, что он закатывает глаза, психует и уходит, громко хлопнув дверью, бросив что-то вроде: «разбирайся со своими проблемами сама». Казалось бы, мне не в чем его винить, ведь я — ходячая катастрофа, неудивительно, что он не хочет иметь с этим ничего общего, учитывая его идеально выточенный образ примерного семьянина, но я все равно злюсь на него. Либо так, либо злиться на саму себя, а я не привыкла отчитывать себя за то, какая я есть — всем и каждому ведь все равно не угодишь, верно? — и никогда не пыталась отрицать того, что легче станцевать на минном поле, чем попытаться удержаться со мной рядом. Я не смотрю на мир широко распахнутыми глазами и, даже если бы захотела, не смогла бы сыграть наивную, верящую в чудо девочку. Потому что это не мой образ — раз, потому что я терпеть не могу носить маски — два. Временами приходится, но я предпочитаю не скрывать от людей свое истинное лицо. Может быть, я не рассказываю о себе слишком многого, но я не притворяюсь, всегда высказываю свое мнение, с пеной у рта защищаю его и остаюсь непреклонной до самого конца. К чему прятаться, если рано или поздно все увидят, кто ты есть на самом деле, и если им не понравится увиденное, то отвернутся, уйдут из твоей жизни, словно их никогда в ней и не было? Мысли о том, что люди приходят и уходят, редко задерживаясь надолго, уже давно и прочно укоренились в моем сознании. Поэтому я стараюсь ни к кому не привязываться. В моей жизни есть близкие люди, и, наверное, я считаю их таковыми лишь по той причине, что они принимают меня такой, какая я есть, а не бегут сломя голову, узнав меня поближе, как это делают многие. Большинство людей, готова поспорить, считают меня не очень хорошим человеком — взбалмошная, эгоистичная, упрямая, вспыльчивая, ревнивая и крайне высокомерная, — в толковом словаре рядом с моим именем стоят именно эти понятия, а также пометка, предупреждающая о том, что от меня лучше держаться подальше, но нельзя сказать, что я не стараюсь стать лучше, нельзя сказать, что я не пытаюсь измениться. Знаете, в чем самая главная проблема? Нулевая мотивация. Печально для двадцатисемилетней девушки, но факт. Кто знает, может быть, дедушка Мердок прав и из меня действительно не выйдет ничего путного.

</div></div><div class="anks14">
<marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 1 -->
Bebe Rexha & G-Eazy – Me, Myself & I

</marquee></div><div class="anks15"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 2 -->
Bebe Rexha – Monster Under My Bed

</marquee></div><div class="anks16"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 3 -->
BANKS – Goddess

</marquee></div><div class="anks17"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 4 -->
BANKS – Fuck With Myself

</marquee></div><div class="anks18"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 5 -->
The Weeknd - In The Night

</marquee></div>



<!-- ДАЛЬШЕ ЗАПОЛНЯЕТ ПРИНИМАЮЩИЙ АДМИНИСТРАТОР -->



<div class="anks19"><img src="
http://s4.uplds.ru/ITy2D.png
" style="width: 55px; height: 55px; border-radius: 30px;"></div><div class="anks20"><span style="font-size: 13px;">команда:</span><br>...</div></div></center>

<!--HTML--><center><div class="anks"><div class="anks1">http://nashville.tn/community</div><div class="anks2">

<!-- ССЫЛКА НА КВАДРАТНОЕ ФОТО ЛЮБОГО РАЗМЕРА НЕ МЕНЬШЕ 100PX ВМЕСТО HTTP://PLACEHOLD.IT/100 --><img src="
http://i.imgur.com/bYCzZex.gif

" style="width: 100px; height: 100px; border-radius: 100px;"></div><div class="anks3">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-АНГЛИЙСКИ -->
Gabriella Magnusson


</div><div class="anks4">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-РУССКИ, ВОЗРАСТ ЦИФРОЙ ВМЕСТО ** -->
Габриэлла Веро́ника Магнуссон, 28 y.o.

</div><div class="anks5">

<!-- ДАТА РОЖДЕНИЯ В ФОРМАТЕ ДД.ММ.ГГ -->
дата рождения: 12.11.1988

</div><div class="anks6">

<!-- МЕСТО РОЖДЕНИЯ -->
место рождения: New York, USA

</div><div class="anks7">

<!-- ПРОФЕССИЯ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
профессия: психолог

</div><div class="anks8">

<!-- ОРИЕНТАЦИЯ -->
ориентация: гетеро

</div><div class="anks9">

<!-- СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
статус: разведена

</div><div class="anks10">

<!-- ВНЕШНОСТЬ -->
внешность: alicia vikander

</div><div class="anks11">

<!-- СВЯЗЬ С ВАМИ ВНЕ ФОРУМА; МОЖНО УКАЗАТЬ СКРЫТЫМ ТЕКСТОМ ПОСЛЕ КОДА АНКЕТЫ, ОСТАВИВ ЭТО ПОЛЕ БЕЗ ОТВЕТА -->
связь: см. Evelyn Murdock

</div><div class="anks12"><div class="anks13">

<!-- ТЕКСТ АНКЕТЫ В ЛЮБОЙ УДОБНОЙ ДЛЯ ВАС ФОРМЕ; НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, ЧТО АНКЕТА ДОЛЖНА БЫТЬ ПОНЯТНА НЕ ТОЛЬКО ВАМ, НО И ДРУГИМ ИГРОКАМ, ПРОВЕРЯЙТЕ ТЕКСТ НА ОШИБКИ, СТАРАЙТЕСЬ РАСКРЫТЬ ПЕРСОНАЖА МАКСИМАЛЬНО ПОЛНО -->
Большую часть своей жизни я привыкла соответствовать чужим ожиданиям: родителей — людей глубоко уважаемых и почитаемых в определенных кругах, — сверстников, любимого мужа. Мария и Гарретт Рутерфорд, бывшая балерина и военный, души не чаяли в своей единственной дочери и готовы были положить свою жизнь на алтарь моего безграничного счастья. Они чувствовали вину передо мной за то, что нам постоянно приходилось переезжать и мне, только-только успевшей обжиться на новом месте и обзавестись новыми друзьями, необходимо было вновь паковать чемоданы, а потому старались никогда и ни в чем не отказывать своей горячо любимой дочери: если мой взгляд останавливался на дорогой игрушке на полке детского магазина, уже на следующий день отец, широко улыбаясь, протягивал мне коробку с заветным подарком; если во мне вдруг просыпалось желание заниматься плаванием/танцами/фехтованием/спортивной гимнастикой (нужное подчеркнуть), родители моментально записывали меня в нужную секцию и покупали все необходимое оборудование. Гарретт Рутерфорд, прослывший человеком крайне суровым и беспрекословным, со своими подчиненными и другими военнослужащими державшийся максимально строго, с большим трудом и лишь в исключительных случаях говорил своей дочери «нет». Гораздо бо́льшую строгость проявляла моя мать, бывшая балерина, воспитанная в условиях дисциплинированности и послушания, хотя и она нередко давала слабину. Сказывалось то, что я была долгожданным и желанным ребенком, появившимся на свет вопреки диагнозу бесплодие, поставленному моей матери. Друзья, знакомые и немногочисленные родственники в один голос повторяли, что мои родители совершают непоправимую ошибку и ничего толкового из меня ни при каких обстоятельствах не выйдет, если они продолжат меня баловать, но Рутерфорды не сомневались в том, что им удастся воспитать меня не избалованной, капризной принцессой, а благодарной, любящей дочерью и достойной наследницей. Вопреки всем опасениям они оказались правы: бесконечная благодарность за относительно безоблачное детство в атмосфере заботы и ласки и желание заставить их мной по-настоящему гордиться отодвинули все прочее на второй план. Высокая успеваемость в школе, участие в волонтерской деятельности, успех в спортивных и творческих соревнованиях обеспечили мне не только долгожданное и столь ценное «we're proud of you, sweetheart», но и получение гранта и благополучное поступление в университет. Мама мечтала, что я продолжу заниматься танцами и стану балериной, добьюсь небывалых высот, чего когда-то не удалось сделать ей, но я выбрала иной путь — решила стать психологом. Не только потому что мне хотелось помогать другим. Мне нравилось изучать людей, нравилось узнавать их, наблюдать за их поведением, отмечать определенные особенности, присущие персонажам с тем или иным темпераментом. Возможно, существенную роль сыграло то, что на протяжении первых восемнадцати лет своей жизни я большую часть времени была одиночкой. В школьные годы у меня было мало друзей. Во-первых, я старалась не привязываться к людям и не позволяла им слишком сильно привязываться ко мне, ведь знала, что рано или поздно родители снова объявят о необходимости собирать чемоданы, а во-вторых, я зачастую выделялась на фоне остальных не по годам развитой эрудицией и постановкой целей, другим казавшихся абсолютно недостижимыми, и была своего рода «белой вороной». При поступлении в университет многое в моей жизни изменилось: мама с папой радостно сообщили мне, что нам больше никогда не придется переезжать, я постепенно начала обзаводиться новыми друзьями, мне практически без труда удавалось найти подход к любому человеку — было бы глупо отрицать: я нравилась людям, им хотелось мне доверять, — а вскоре, спустя несколько месяцев после поступления в университет, встретила своего будущего мужа. Арманд Магнуссон — заноза, глубоко засевшая в моем сердце. Я бы, может, и рада забыть его, вычеркнуть из своей жизни, но никак не получается. Десять лет — немалый срок, и за все это время я так и не смогла полюбить кого-то другого. Мне было восемнадцать, и я не сомневалась в том, что чертовски хорошо разбираюсь в людях и читаю их, словно открытую книгу, он был намного старше и его до зубовного скрежета раздражала правильность и предусмотрительность «этой зазнайки, с которой ты дружишь», как он, не стесняясь, заявил однажды своей младшей сестре на семейном ужине. Наши отношения начались с глупого спора, который он заключил со своими друзьями, будучи уверенным в том, что ему удастся выбить меня из колеи и заставить посмотреть на мир под другим углом, а закончились бумагами на развод, подписанными три месяца назад, взаимными обидами, разочарованием, застывшим комом в горле, и тонной болезненных воспоминаний, главное из которых это вошедший в мою больничную палату Арманд, в опустевшем взгляде которого читался немой упрек: <i>как ты могла потерять нашего ребенка?</i> В жизни я всегда руководствовалась несколькими главными принципами, один из которых: никогда ни о чем не жалей. Я старалась не винить себя за ошибки, которые совершала на протяжении жизни, ведь человек каждый день сталкивается с необходимостью делать выбор и понятия не имеет, какой из возможных выходов является единственно верным, да и существует ли он вовсе. Прошлое остается прошлым, нет никакого толку в том, чтобы ненавидеть себя за то, что осталось там, позади, на предыдущей странице, когда перед тобой девственно белый лист и ты вправе написать новую историю, в которой все будет правильно. Подобный принцип работал как часы, отлаженный механизм никогда не давал сбоев, но почему-то за то, что я не смогла подарить мужу ребенка и мы так и не стали счастливой семьей, о чем оба так долго мечтали, мне себя простить не удалось и едва ли когда-нибудь удастся.<br>
Но тогда, когда все только начиналось, мы еще не знали, что нас ждет, мы и подумать не могли, что спустя десять лет по-прежнему будем цепляться друг за друга, причиняя друг другу боль, пытаясь спасти наш брак, отказываясь признаваться самим себе в том, что потерпевший крушение корабль стремительно идет ко дну и спасать осталось нечего. Тогда мы были молоды и влюблены; после того, как он на протяжении нескольких недель обивал порог моего дома, я в конечном итоге простила его за дурацкий спор, и с тех пор наши ссоры не длились дольше пары дней. Ему с трудом, но все же удалось в какой-то момент смириться с моей привычкой все контролировать и всеми вокруг командовать, а я сейчас уже даже и не смогу вспомнить, что именно меня в нем злило или раздражало — со временем я полюбила в нем все, даже его недостатки. Совмещать учебу и отношения поначалу было сложно: я с головой погружалась в океан чувств и забывала о необходимости поддерживать статус одной из лучших студенток своего факультета. Наверное, именно поэтому Арманд категорически не нравился моим родителям. Мама каждый раз обреченно качала головой, отец разражался двухчасовой тирадой на тему того, почему такому человеку, как Арми, абсолютно не место в нашем доме. Их смущало все: разница в возрасте, пагубное влияние, которое он на меня оказывал, его характер — они вели себя так, словно знают Магнуссона едва ли не лучше, чем я или кто бы то ни было еще, — но мне было все равно. Тогда я впервые пошла наперекор родителям. В конце концов, я не забросила учебу, не прогуливала занятия (почти), сдавала все экзамены на «отлично» и им по-прежнему было чем гордиться. «Ты ни черта не разбираешься в людях, Габриэлла» — последнее, что мне сказал отец, перед тем, как дать благословение на наш брак. Мне едва-едва стукнуло двадцать два, и я все еще не сомневалась в том, что вижу людей насквозь. А еще в том, что точно знаю, чего хочу, а потому, не задумываясь дважды, ответила согласием на предложение руки и сердца от любимого человека. Сомнения и всевозможные опасения настигли меня гораздо позже, за несколько недель до назначенной даты. Я была еще ребенком, который отчаянно пытался казаться взрослым, но в один прекрасный момент реальность ударила его обухом по голове, и он понял, что это глупо и неправильно. Вместо того, чтобы поговорить об этом с будущим мужем, я предпочла умолчать о своих чувствах, и это решение обернулось в конечном итоге разбитым сердцем Арманда. Я сбежала за несколько минут до начала церемонии, а потом мне было слишком стыдно и страшно даже попытаться объясниться, поэтому разговоры с ночи до утра превратились в равнодушные гудки, затем оборвались мертвой тишиной, а спустя пару месяцев Магнуссон перестал предпринимать попытки что-то изменить. Я простила себя за эту слабость, призвала все силы для того, чтобы заставить себя двигаться дальше и надеялась на то, что он сделает то же самое. Занялась йогой, чтобы бросить спустя пару занятий, вновь вспомнила о юношеском увлечении танцами, ходила на свидания, даже познакомила нового избранника с родителями. Я жила обыкновенной жизнью и старалась не думать о том, что в любой момент могу увидеть свою первую любовь на автобусной остановке, на станции метро, в цветочном магазине, выбирающим подарок для своей возлюбленной, или в нашей любимой кофейне, где официанты уже давно выучили наши имена. Как вы понимаете, получалось плохо. Спустя год мы встретились в цветочном магазине, Арманд покупал букет в подарок младшей сестре, и все повторилось: первое свидание, первый поцелуй, первый секс, первая ссора — я словно узнавала заново человека, которого изучила, как мне казалось, досконально. Он изменился, я тоже, и на этот раз все было правильно: решение жить вместе было отнюдь не спонтанным, а последовавшее спустя два года предложение я приняла, точно зная, что сейчас самое время.<br>
Любовь живет три года, как утверждает один известный писатель и вторят ему сотни тысяч людей, а я, потирая переносицу и прикрывая уставшие глаза, тихо добавляю: любовь <i>в браке</i> живет три года. Мы были бесконечно счастливы и ссорились разве что по мелочам: он много времени проводил на работе, а я слишком много внимания уделяла проблемам других людей — порой так проникалась чужими жизненными историями, что, вернувшись домой, никак не могла сбросить с себя тяжелый груз незнакомой мне боли, — но этого было недостаточно для того, чтобы наш брак дал трещину, мы слишком сильно друг друга любили. Арманд продвигался по карьерной лестнице, я обзавелась пускай и небольшим, но собственным офисом и несколькими постоянными клиентами. Большую часть своего существования я привыкла соответствовать чужим ожиданиям; теперь же пришло время, когда плавное и размеренное течение жизни соответствовало моим. Помню, как светились его глаза, когда он узнал, что у нас будет ребенок, как строил планы на будущее, вовсю выбирал имена, хотя я и настаивала на том, что стоит немного подождать. Я сделала Арманда Магнуссона самым счастливым человеком на планете земля, и я же сделала его самым несчастным.<br>
Looks can be deceiving. Я была живым воплощением этого утверждения: несмотря на свою внешнюю хрупкость, я отличалась стойкостью и выдержкой, несвойственной многим представительницам прекрасного пола. Но потеряв ребенка, я сломалась, попросту не представляла, как жить дальше. Перед лицом Бога мы клялись быть вместе и в горе, и в радости, но, как оказалось, солгали. Я погрузилась в себя и, как бы ни старалась быть сильной ради сохранения семьи, не сумела обмануть мужа, а главное, не сумела обмануть саму себя — я разваливалась на части. Арманд стал задерживаться на работе, много пить, вскоре не проходило ни дня, чтобы его смазанные, грубые поцелуи по приходу домой не были пропитаны алкоголем. Его раздражала каждая мелочь, а у меня не оставалось никаких сил, чтобы пытаться вытащить его из того омута, в который он погружался, и не утонуть при этом самой. Двадцать третьего января он снова вернулся домой поздно, я поставила перед ним тарелку с разогретым в микроволновой печи ужином, приготовленным мною несколько часов назад, и положила рядом документы на развод. Арманд почти не возражал, и три месяца назад мы официально перестали быть мужем и женой, хотя я по-прежнему ношу его фамилию. Не знаю почему, я отказываюсь задавать себе этот вопрос. Примириться с мыслью о том, что Магнуссон так и не смог простить мне выкидыш и больше меня не любит, оказалось непросто, но со временем я смогла. Несколько недель провела на съемной квартире — родители настаивали на том, чтобы я перебралась к ним, но видеть их сочувствующие лица двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю было равносильно самоубийству, — а затем с головой ударилась в работу. Никак не смогла помочь себе, но зато могу помочь другим людям, которые в этом нуждаются. Офис стал больше, клиенты богаче, друзей меньше. Не все готовы были терпеливо ждать, пока я выйду из депрессии, и я все чаще слышала перешептывания за своей спиной о том, что шести месяцев вполне достаточно для того, чтобы прийти в себя после потери так и не появившегося на свет ребенка. Один из прежних клиентов, которому я когда-то помогла пережить смерть любимой матери, предложил стать руководителем собрания Alcoholics Anonymous, и я согласилась. Мне до сих пор так и не удалось окончательно войти в привычную колею, но я стараюсь, я правда стараюсь. Если я чему и научилась, так это тому, что, как бы сильно жизнь ни била, необходимо продолжать бороться. Едва ли в ближайшее время мне удастся впустить кого-то нового в свою жизнь, едва ли я в ближайшее время начну улыбаться искренне, по-настоящему, но это не значит, что этого никогда не случится. Боюсь ли я того, что будет дальше? Определенно. But it always gets worse before is gets better.


</div></div><div class="anks14">
<marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 1 -->
Dua Lipa – No Goodbyes

</marquee></div><div class="anks15"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 2 -->
Halsey – Angel On Fire

</marquee></div><div class="anks16"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 3 -->
Safetysuit – The Moment

</marquee></div><div class="anks17"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 4 -->
Rag'n'Bone Man – Human

</marquee></div><div class="anks18"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 5 -->
The Boxer Rebellion – You Can Love Me

</marquee></div>



<!-- ДАЛЬШЕ ЗАПОЛНЯЕТ ПРИНИМАЮЩИЙ АДМИНИСТРАТОР -->



<div class="anks19"><img src="
http://s4.uplds.ru/ITy2D.png
" style="width: 55px; height: 55px; border-radius: 30px;"></div><div class="anks20"><span style="font-size: 13px;">команда:</span><br>хип-хоп</div></div></center>

<!--HTML--><center><div class="anks"><div class="anks1">http://nashville.tn/community</div><div class="anks2">

<!-- ССЫЛКА НА КВАДРАТНОЕ ФОТО ЛЮБОГО РАЗМЕРА НЕ МЕНЬШЕ 100PX ВМЕСТО HTTP://PLACEHOLD.IT/100 --><img src="
https://i.imgur.com/It99Vnq.gif

" style="width: 100px; height: 100px; border-radius: 100px;"></div><div class="anks3">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-АНГЛИЙСКИ -->
Savannah Birch Wolfhard


</div><div class="anks4">

<!-- ПОЛНОЕ ИМЯ ПО-РУССКИ, ВОЗРАСТ ЦИФРОЙ ВМЕСТО ** -->
Саванна Берч Ву́лфхард, 25 y.o.

</div><div class="anks5">

<!-- ДАТА РОЖДЕНИЯ В ФОРМАТЕ ДД.ММ.ГГ -->
дата рождения: 15.05.1992

</div><div class="anks6">

<!-- МЕСТО РОЖДЕНИЯ -->
место рождения: Nashville, Tennessee

</div><div class="anks7">

<!-- ПРОФЕССИЯ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
профессия: студентка, девушка по вызову

</div><div class="anks8">

<!-- ОРИЕНТАЦИЯ -->
ориентация: бисексуальна

</div><div class="anks9">

<!-- СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ, МАКСИМАЛЬНО КРАТКО -->
статус: не замужем

</div><div class="anks10">

<!-- ВНЕШНОСТЬ -->
внешность: sophie cookson

</div><div class="anks11">

<!-- СВЯЗЬ С ВАМИ ВНЕ ФОРУМА; МОЖНО УКАЗАТЬ СКРЫТЫМ ТЕКСТОМ ПОСЛЕ КОДА АНКЕТЫ, ОСТАВИВ ЭТО ПОЛЕ БЕЗ ОТВЕТА -->
связь: см. Kiara Londoño

</div><div class="anks12"><div class="anks13">

<!-- ТЕКСТ АНКЕТЫ В ЛЮБОЙ УДОБНОЙ ДЛЯ ВАС ФОРМЕ; НЕ ЗАБЫВАЙТЕ, ЧТО АНКЕТА ДОЛЖНА БЫТЬ ПОНЯТНА НЕ ТОЛЬКО ВАМ, НО И ДРУГИМ ИГРОКАМ, ПРОВЕРЯЙТЕ ТЕКСТ НА ОШИБКИ, СТАРАЙТЕСЬ РАСКРЫТЬ ПЕРСОНАЖА МАКСИМАЛЬНО ПОЛНО -->
<i>Listen to me, you'll never be like her, you hear me? Never.</i> Отец касается моей щеки подушечкой большого пальца, после чего прижимает к себе как можно крепче и целует в макушку. Он делает так каждый раз, когда пытается убедить меня в том, что все будет хорошо, что я — ничуть не похожа на ту женщину, которую у меня язык не повернется называть матерью. Я чувствую себя ребенком, хотя в мае мне уже исполнилось двадцать пять, горько улыбаюсь и как можно более уверенно киваю, не желая расстраивать его лишними разговорами и возражениями, ведь он все равно неизменно верит в лучшее. Мне стыдно, мне так стыдно перед ним. Он не знает: мне действительно никогда не стать такой, как она, потому что мне уже удалось ее переплюнуть.<br>
Мне восемнадцать. Директор школы в очередной раз отчитывает меня за прогулы, призывая взяться за ум. Говорит, у меня есть способности, но вместо того, чтобы развивать их, я лишь закапываю их как можно глубже в землю. Я хорошо знаю математику, физику и экономику, могу умножить триста сорок восемь на пятьсот двадцать четыре, не прибегая к помощи калькулятора, интересуюсь происходящим в мире, каждое утро читаю свежую газету, доставленную приветливым почтальоном, разбираюсь в политике и не утверждаю, будто знаю все на свете, подобно тому, как это делают остальные. Я знаю, что мистер Гиннесс прав, что я могла бы достигнуть большего, если бы только перестала делать вид, что мне на все наплевать, но я не могу: слишком много времени и сил потрачено на то, чтобы выстроить вокруг себя непробиваемую стену, защиту от внешнего мира, и пока что она служит мне верой и правдой. В этой жизни я не боюсь ничего — ни огня, ни природных катаклизмов, вроде урагана или землетрясения, ни пауков, при виде которых Марла, самая невыносимая девчонка во всей школе и по совместительству моя бывшая лучшая подруга, начинает верещать, как ненормальная, — мне не знакомо чувство страха, и единственное, что заставляет мое сердце сжиматься, а все тело предательски дрожать, это вероятность того, что однажды я стану похожа на свою мать. Каждую ночь, перед сном, я повторяю про себя слова, сказанные когда-то отцом, даю себе и ему обещание, которое я намерена сдержать, что бы ни случилось. Я не из тех, кто плачет в подушку или находит утешение на плече у другого, и всю свою жизнь я самостоятельно справлялась с выпадавшими на мою долю трудностями. Падала, поднималась, снова падала и снова поднималась, но никогда не позволяла себе опускать руки. Этому меня учил отец; он был и до сих пор остается единственным человеком, чье мнение для меня действительно важно, и именно поэтому я стараюсь следовать заповедям, которым на протяжении долгих лет следовал он сам. Не осуждаю и не равняю всех людей под одну гребенку, не делаю преждевременных выводов и называю своими друзьями исключительно тех, в чьей преданности и честности могу быть уверена на сто процентов, и наверное, именно поэтому многие говорят, что дружить я и вовсе не умею. Только, как бы я ни старалась, мне никогда не стать таким же достойным человеком, каким является Рэймонд Вулфхард. И я вовсе не списываю все на гены, не подумайте, но умение обвести вокруг пальца и не запутаться в собственной лжи, вера в то, что правила созданы для того, чтобы их нарушать, точно так же, как и сумасшедшая любовь к адреналину, никого еще не доводившая до добра, определенно достались мне не от отца. К моему собственному великому сожалению, ведь добрее и бескорыстнее я не встречала человека, и даже после того, как моя родная мать превратила нашу жизнь в ад, он не произнес ни одного плохого слова в ее адрес, даже несмотря на то, что мы оба прекрасно понимали — she was so fucked up. Наоми Вулфхард была эгоисткой до мозга костей, она не умела любить, а если и умела, то как-то по своему, извращенно, неправильно; убежденная в том, что весь мир ей чем-то обязан, она ждала того, что будущий муж будет носить ее на руках, и на меньшее была не согласна. И казалось бы, ее мечты начали сбываться: мой отец по-настоящему любил ее, исполнял любые ее капризы, но предсказуемо потерял свою ценность для супруги в тот момент, когда стало понятно — предпринимательская жилка в нем отсутствует напрочь, миллионером ему никогда не стать, а значит, о роскошном двухэтажном доме с бассейном, поездках в Европу и бриллиантовых диадемах можно забыть раз и навсегда. Возмущению и разочарованию молодой домохозяйки не было предела. Работать она, разумеется, отказывалась, ведь ее воспитали с мыслью, что мужчина должен обеспечивать семью, а женщина — поддерживать домашний очаг, хранить супругу верность и встречать его с работы с буквально-таки голливудской улыбкой на губах. С последним, осознав всю «безнадежность» своего положения, она справлялась все хуже и хуже, вместо этого сводя мужа с ума бесконечными претензиями и ежедневно закатываемыми скандалами. Довольна она была разве что собой и считала, что вовсе не обязана тратить свою красоту и молодость на «полное ничтожество», коим она нарекала Рэймонда. Она упрекала его за слабохарактерность и отказ прогрызать себе путь наверх ценой благополучия других, в то время как он тщетно пытался убедить любовь всей своей жизни, что «деньги ведь не главное». Наоми крутила пальцем у виска, закатывала глаза так далеко, что еще чуть-чуть и обязательно увидела бы изнутри свой маленький, истеричный мозг, плакала, заламывала руки и жаловалась на свою горькую и несчастную судьбу. Рождение дочери ненадолго сплотило семью, но лишь потому, что отец никогда не чувствовал себя более счастливым, чем в тот день, когда я появилась на свет, и готов был положить к ногам супруги целый мир. В конечном итоге все закончилось хорошо знакомыми искусственными слезами, мастерски отрепетированными истериками, больше напоминавшими театральное представление, и, наконец, разводом. Отец был раздавлен, а мать упорхнула из некогда любовного гнездышка, не испытывая ни малейших угрызений совести. Наоми вспоминала обо мне крайне редко: спустя полтора года после того, как была поставлена последняя печать и подписаны последние бумаги, она вновь выскочила замуж, и обуза в лице малолетней дочери ей была совершенно не нужна. Подобно всем брошенным детям, я отказывалась признаваться самой себе в том, что совершенно не интересна родной матери, а потому упорно продолжала оправдывать женщину в своих глазах. Придумывала истории и проживала их вместе с ней, создавая иллюзию того, что она все же рядом. В конечном итоге мне пришлось смириться с горькой, но оттого не менее очевидной правдой — у меня никогда и не было матери. Женщина, приходившая к нам домой раз в месяц, даже не пыталась скрыть отсутствие желания иметь ко мне хоть какое-то отношение, и, несмотря на тщетные попытки моего отца установить контакт между нами, так и осталась мне совершенно чужим человеком. Чувствую ли я обиду? Безусловно. До сих пор. Считаю ли себя виноватой? Определенно нет. Поначалу я не находила себе места, задавалась вопросами о том, почему мама меня не любит и чем я успела заслужить ее неодобрение. Я ничем не отличалась от большинства детей, чьи родители пережили развод, и убеждала себя в том, что дело исключительно во мне, ведь именно я не смогла сделать своих родителей счастливыми, заставить их быть вместе, любить друг друга. Прошло достаточно много времени прежде чем я поняла, что я вовсе не обязана нести ответственность за их поступки и расплачиваться за их грехи. Тогда я еще не знала, что у меня будет более чем достаточно своих собственных.<br>
Чем старше я становилась, тем лучше понимала, что, вопреки ожиданиям, семейное счастье так и не постучалось в двери Наоми Вулфхард. Если в начале отношений второй муж подавал большие надежды, то вскоре выяснилось, что помимо впечатляющей родословной у него имеется ряд нелицеприятных особенностей — неконтролируемые вспышки агрессии, расточительство, алкогольная и наркотическая зависимости. Пытаясь расплатиться с долгами и заполучить очередную дозу, он постепенно вынес из дома все ценные вещи, а деньги, оставленные в наследство богатым дядюшкой, быстро закончились. Наоми мечтала о красивой жизни, а стала отличной иллюстрацией того, что своих желаний все же стоит бояться. Мой отец как-то случайно обмолвился, что это, наверное, карма, но, столкнувшись с моим заинтересованным взглядом, моментально сменил тему. Всю свою жизнь я мечтала почувствовать материнское тепло, а потому с каждым днем ненавидела Наоми все сильнее за то, что она лишала меня этой возможности. Прожить на пособие по безработице практически невозможно, а тем более для привыкшей ни в чем себе не отказывать Вулфхард, но даже это не заставило ее хотя бы попытаться найти работу. Красота, наряду с молодостью, постепенно начала увядать, женщина страдала, мучилась, выбивалась из сил, играя роль жертвы так искусно, что даже Станиславский, наверное, аплодировал бы стоя и кричал «верю», искала поддержки у знакомых и друзей, но желающих откликнуться на ее крик о помощи оказалось немного (спасибо ее несносному характеру). Вскоре горе-мамаша и вовсе подсела на какие-то таблетки. Мне было четырнадцать, когда женщина, в которой я с трудом узнала ту, что подарила мне жизнь, появилась на нашем пороге, умоляя о помощи. Отец согласился: спустил часть своих сбережений, предназначенных для оплаты моего будущего обучения в университете, оплатив Наоми лечение в реабилитационном центре, помог подготовить бумаги для второго развода, поддерживал бывшую супругу, как только мог, а я в ответ на это научилась в каждом предложении употреблять слово «fuck», покрасила волосы в черный цвет и устроила несколько показательных побегов из дома. Но все, что я получила, это лишь очередное подтверждение тому, что если моя мать жаждет завладеть вниманием общественности, у нее это получится, и неважно, что по этому поводу думают остальные. Впервые в жизни я скандалила с отцом, впервые в жизни я упрекнула его в отсутствии силы воли, глупости и слабохарактерности, впервые в жизни я поняла — куда бы я ни бежала, сколько бы ни открещивалась, во мне всегда будет гораздо больше от нее, чем я сама себе способна признаться. Я не хотела видеть ее в своем доме, не хотела знать ее, не хотела даже пытаться наладить с ней общение и, затаив дыхание, мечтала о том прекрасном дне, когда она наконец исчезнет из нашей жизни. Мое желание исполнилось, но совсем не так, как я рассчитывала: спустя две недели после моего шестнадцатого дня рождения, Наоми Вулфхард нашли на полу в ванной — она умерла от передозировки. Как она могла? Почему сейчас? Мне было наплевать (нет), но зачем она поступила так с моим отцом? Сотни вопросов и ни одного ответа. В этом вся она. Сначала деньги, а точнее их отсутствие стало камнем преткновения, а теперь она снова сделала неправильный выбор — дурацкие таблетки оказались важнее семьи, важнее дочери. Наоми Вулфхард так и не научила меня любить, зато мастерски научила ненавидеть. Наверное, глупо оправдывать свое поведение отсутствием материнской заботы, ведь я уже давно не маленькая, но несмотря на внешнюю самостоятельность, независимость и буквально маниакальное желание показаться взрослее, мудрее, правильнее, я так до сих пор и не избавилась от привычки перекладывать ответственность и вину за собственные поступки на окружающих. Повесив на свою мать все смертные грехи тогда, я упорно продолжаю и сейчас убеждать себя в том, что это всё гены, ее влияние или же отсутствие такового, что вся моя жизнь складывается подобным дерьмовым образом исключительно из-за нее. Но правда в том, что это все я. Один отвратительный выбор за другим, череда серьезных последствий, и вместо того, чтобы выпутаться из паутины лжи и обмана, я снова и снова выбираю другой путь. Приспосабливаюсь, не подпускаю к себе никого близко, чтобы не ранить себя и других, и улыбаюсь, старательно делая вид, что все в порядке. Так ведь проще, верно? Разве что, я не такая профессиональная актриса, как моя мать, и Станиславский бы мне ни за что не поверил. Если вспомнить школьные годы, сразу станет понятно: новых знакомств я сторонюсь не только сейчас, это было актуально и раньше. Погружалась в учебу с головой, даже будучи совсем ребенком, постоянно читала книги, заглатывала их буквально одну за одной, а с наступлением переходного возраста окончательно определилась: близких людей не должно быть много, остальных же не стоит подпускать ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Не то чтобы это стало моим жизненным принципом, никому не доверять, просто так легче: никто никому ничего не должен, никаких завышенных ожиданий, никаких неоправданных надежд. О собственных переживаниях проще не разговаривать — отложить в дальний ящик и забыть. Даже школьному психологу, к которому меня направили по обоюдному согласию моего отца и директора мистера Гиннесса, не удалось меня разговорить, хотя я стабильно ходила к нему каждый вторник и четверг после занятий, начиная с шестнадцати лет. Ну, знаете, их очень волновал тот факт, что будучи крайне способной и наблюдательной ученицей, я позволяла себе такую глупость, как пропуск занятий. И нет, у меня не было затяжной депрессии в связи с передозировкой моей матери, хотя именно это было наиболее популярной версией, обсуждавшейся тихим шепотом за моей спиной. Я злилась на нее, на себя, на то, что все так получилось, но, к моему собственному удивлению, я не чувствовала себя подавленной. Все возвратилось на круги своя. Нерегулярный пропуск занятий не был попыткой вновь привлечь к себе внимание — волосы, кстати говоря, тоже были возвращены к своему привычному виду, — а скорее подростковой прихотью. После окончания школы я поняла, что о поступлении в университет стоит забыть, по крайней мере на данном этапе — нас никогда нельзя было назвать богатыми людьми, отец работал в книжном магазине и получал немного. Я хваталась за любую подработку: официантка в местной забегаловке, бармен в ночном клубе, певичка в каком-то захолустном баре на другом конце города. Чаще всего возвращалась домой под утро, принимала душ и снова выбегала за дверь, на ходу бросая короткое «доброе утро» собиравшемуся на работу отцу. Говорят, человек привыкает ко всему, вот и я привыкла. Вернее, мне так казалось. Я и не заметила, как меня начали раздражать мелочи, вроде недостаточно хорошо проглаженной формы коллеги по работе в закусочной или чересчур громкого голоса посетителя бара, в сотый раз просившего исполнить его любимую песню; я стала злой и раздражительной, и если раньше, несмотря на замкнутость и направленность на свой внутренний мир, я все же любила проводить время с близкими людьми — пускай их и было немного, — веселиться, ловить кайф, ощущать адреналин, растекающийся по венам, то теперь все, что у меня было, это дурацкая, ненавистная работа. Мне хотелось всего и сразу, и хотя я была прекрасно осведомлена, что звезды не падают с неба, это не мешало мне об этом мечтать. Если бы тогда мне сказали, чем все обернется, я бы покрутила пальцем у виска или громко истерично рассмеялась. Едва ли кто-то, будучи в здравом уме и трезвой памяти, задумывается о том, чтобы действительно <i>продать себя</i>. Я не стала исключением, это было последнее, о чем я могла подумать, но, когда судьба подкинула мне подобный вариант, я, гордо вздернув подбородок, сказала «да». Не потому что считала это лучшим решением в своей жизни, а потому что хотела казаться уверенной в том, что делаю. Убеждала себя в том, что это временно, что так будет не всегда, а лишь до тех пор, пока мне необходимо будет выплачивать деньги за обучение, а после этого я сумею найти достойную работу и все будет так, как я мечтала. В конце концов, я согласилась продавать не свои принципы, не свои убеждения, не свою веру в счастливое будущее, в котором мне обязательно удастся обеспечить безбедную старость своего отца, и даже не свои честь и достоинство — всего лишь свое тело.<br>
Major: Political Science. Minor: American Politics. Occupation: Sex Worker. My bad, последнее, вероятно, не стоит указывать в резюме, ведь это определенно не то, чем стоит гордиться. Как так получилось? Хозяйка эскорт-агенства, где я работаю, заприметила меня в одном из баров, где я выступала с каверами, пытаясь заработать еще немного денег. Долго присматривалась, анализировала и сделала правильный вывод — девочке очень нужны деньги, девочка готова на все, чтобы доказать, что чего-то стоит, что она не жалкая копия своей матери, что она лучше, что она заслуживает счастливого будущего, о котором мечтает, и что она способна сама себе его обеспечить. За предоставление <i>особых</i> услуг, разумеется, платили гораздо больше, чем лишь за эскорт, и я решилась переступить грань. На тот момент мне казалось, что в этом не было ничего такого, а потом было уже слишком поздно. И да, в словах «ничего такого» нет ни капли правды. Но я по-прежнему хорошо владею искусством самообмана и профессионально отодвигаю ненужные мысли и чувства на задний план. Сейчас в моей жизни лишь учеба, работа, встречи по выходным с друзьями, которым мне приходится лгать о том, чем я занимаюсь, и постоянный поиск адреналина, то и дело выливающийся в решение полетать с парашютом, прыгнуть с банджи или поплавать в бассейне с акулами. Отказаться можно в любой момент, так говорит внутренний голос, но я почему-то упорно продолжаю с ним спорить. Слишком привыкла быть сама по себе: сколько бы ни было клиентов за ночь, каждое утро я все равно просыпаюсь одна. На все ухаживания молодых людей отвечаю моментально: не по этой части, играю за другую команду — нравятся девочки, проще говоря. Обычно этого достаточно, чтобы оставить меня в покое. Не хочу вмешиваться в чужие жизни, не хочу становиться зависимой и связывать другого человека обязательствами, а еще совсем не хочу влюбляться. Пример родителей показал мне, что это больно, неприятно, и ничего хорошего из этого никогда не выйдет. Тем более, сомневаюсь, что хоть один адекватный молодой человек захочет связать себя отношениями с представительницей древнейшей профессии. Это, насколько я знаю, не входит в список «топ двадцать качеств, присущих идеальной девушке». Рэймонд Вулфхард уверен в том, что денег, оставшихся от его сбережений, и моих накоплений за полтора года хватило на то, чтобы хотя бы частично покрыть обучение в университете, и мне с каждым днем становится все труднее смотреть ему в глаза. Хотелось бы сказать, что так получилось, что у меня не было другого выхода, но это неправда. Я могла найти другое решение своих проблем, могла поступить правильно, но… и впервые у меня нет достойных оправданий. Не считаю себя плохим человеком — я не притворяюсь, пускай естественность сейчас и не в моде, по-прежнему не спешу осуждать других, искренне стараюсь прислушиваться к голосу разума и руководствоваться еще не окончательно потерянными моральными принципами, — но и искать аргументы в колонку «положительные качества» с каждым днем получается все хуже и хуже. Это неправильно, так не должно быть, и когда-нибудь это обязательно меня остановит. Просто не сегодня.


</div></div><div class="anks14">
<marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 1 -->
Hurts – People Like Us

</marquee></div><div class="anks15"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 2 -->
Kygo – Stargazing ft. Justin Jesso

</marquee></div><div class="anks16"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 3 -->
NF – How Could You Leave Us

</marquee></div><div class="anks17"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 4 -->
Gjan – Wild

</marquee></div><div class="anks18"><marquee behavior="scroll" scrollamount="4">

<!-- САУНДТРЕК 5 -->
The Boxer Rebellion - You Can Love Me

</marquee></div>



<!-- ДАЛЬШЕ ЗАПОЛНЯЕТ ПРИНИМАЮЩИЙ АДМИНИСТРАТОР -->



<div class="anks19"><img src="
http://s4.uplds.ru/ITy2D.png
" style="width: 55px; height: 55px; border-radius: 30px;"></div><div class="anks20"><span style="font-size: 13px;">команда:</span><br>хип-хоп</div></div></center>