— Я сказала маме, что останусь у Лары, — в ответ на твой вопрос, как мне удалось отпроситься у родителей уехать с тобой. — Если бы я сказала ей правду, она бы закрыла меня в комнате, а ключ утопила в ванной, — пожимаю плечами и ловлю себя на мысли, что вообще-то не шучу. Дело даже не в том, что ты как-то особенно не нравился моей матери — ей не нравился никто. Не нашлось бы наверное ни одного человека, который соответствовал бы ее завышенным ожиданиям, а уж тем более если речь заходила о том, кого она хочет видеть рядом со своей единственной дочерью. Ты начинаешь надо мной издеваться, и я осторожно ударяю тебя кулачком в плечо. Едва ли я способна причинить тебе ощутимую физическую боль, ведь по сравнению с тобой я напоминала маленького хомячка, но мне все равно не хотелось проводить эксперименты. — Тогда тебя повяжут за кражу. Сомневаюсь, что ты мечтаешь вернуться в места не столь отдаленные, — говорю с опаской, поскольку не уверена, что эту тему мне дозволено затрагивать. Надеюсь ты догадываешься, что я тебя не осуждаю. По правде говоря, мне все равно — и на этих словах моя мать непременно схватилась бы за сердце и картинно застонала, — мне только жаль, что тебе пришлось через это пройти, и теперь многие двери для тебя закрыты. Мне хотелось бы тебе помочь, но я знаю, что ты никогда не позволишь себе дать слабину и обратиться к кому бы то ни было за помощью. Да и что я могу? Я всего лишь обыкновенная студентка. Из не особо бедной семьи, с перспективами, с определенными связями со стороны родителей, но все же — я была бессильна в том, что касается спасения “криминальных элементов”. Продолжаешь шутить и я снова ударяю тебя в плечо, после чего забираю бутылку пива из твоих рук, ставлю ее на стол, вкладываю свою ладонь в твою руку, чуть поглаживая большим пальцем грубую кожу, и тяну тебя за собой на воображаемый танцпол, где прижимаются друг к другу несколько влюбленных парочек. У меня все еще язык не поворачивается назвать нас таковыми, и в первую очередь потому что я не знаю, что ты думаешь по этому поводу. Ты никогда не предлагал мне стать твоей девушкой, но это и логично, я ведь даже не разрешаю тебе сводить меня на полноценное свидание. Ты должно быть думаешь, что мне неинтересно. Но ведь я здесь: делаю шаг тебе навстречу, сокращая расстояние между нами, позволяю тебе положить руки мне на талию и даже не сопротивляюсь, когда ты сжимаешь мое тело сильнее, чем я того ожидала. Смотрю на тебя снизу вверх, но тут же отвожу взгляд, смущенно улыбаясь. — Эй, малая, — поднимаю голову. — Я не кусаюсь, — говоришь тихо, так что слышу только я, и мои щеки начинают гореть еще сильнее. Готова поспорить, что ты едва сдержался, чтобы не добавить какую-нибудь пошлую шутку. Облизываю пересохшие губы и физически ощущаю, как твой взгляд опускается на них. — А если я попрошу? — внезапно произношу я, а затем испуганно смотрю на тебя, опасаясь того, что сморозила совершеннейшую глупость. Мне хотелось тебе подыграть. Мне хотелось, чтобы ты понял, что я не такая уж и скучная, что мне тоже есть что тебе предложить, если ты решишь остаться со мной дольше чем на пару недель. Смеешься, заявляя, что и подумать не мог, что во мне это есть. В тихом омуте… дальше ты сам знаешь. Мне так нравится твой смех; нравится, как он заставляет меня чувствовать себя особенной, словно он предназначен лишь для меня одной, ни для кого больше. Задумавшись, я не сразу замечаю, как ты скользишь ладонями ниже. Вздрагиваю и резко отстраняюсь, касаясь рукой твоей груди. Должно быть я сейчас напоминаю испуганного олененка, и черт, мне не хотелось, чтобы ты чувствовал себя виноватым, просто… многое из того, что происходит сейчас, для меня в новинку. — Не хочешь немного прогуляться? Мы проезжали пруд, здесь недалеко, — пытаюсь сменить тему, надеясь на то, что это убьет неловкость, возникшую между нами. Пока что не помогает. Глупая, глупая Вика. Сама тебя спровоцировала и сама же оттолкнула. Не то чтобы я не думала о том, чтобы позволить тебе хотя бы поцеловать меня, но почему-то у меня не хватало смелости на то, чтобы действительно это осуществить. Представлять в своей голове, смущаться, теряться, краснеть, прятать бесстыжие глаза — да. Но претворить все это в жизнь… Что, если тебе не понравится? Что, если ты решишь, что я слишком неопытная и делать тебе со мной нечего? В конце концов, у тебя-то наверняка было полно девчонок. С облегчением выдыхаю, когда ты соглашаешься и мы выходим на улицу. Темнота хоть глаз выколи, и я не сразу к этому привыкаю, поэтому инстинктивно хватаю тебя за руку, прижимаясь к твоему плечу. Я точно все испорчу и после этой тусовки ты меня больше никуда не позовешь.

— Чья это дача? — мне не особо интересно, и это очевидно. Но мне не хочется молчать. Не хочется, чтобы ты подумал, будто своими действиями и желанием продвинуться чуть дальше оттолкнул меня. Из открытых окон раздается голос Цоя, пока мы постепенно удаляемся от дома. Поеживаюсь от холода и ты тут же порываешься снять с себя куртку, чтобы накинуть поверх моей. — Нет, не надо. Это не из-за холода. Я просто волнуюсь, — смотришь на меня недоверчиво. — Не знаю почему. Не спрашивай, — отмахиваюсь от вертящегося рядом с ухом комара и вновь перевожу тему. — Спасибо, что пригласил. Надеюсь, твои друзья были не против, — мы поворачиваем налево и оказываемся на улице, ведущей к пруду. В лесу, простирающемся справа от нас на долгие километры, громко ухает сова. Какое-то незнакомое мне чувство нарастает внизу живота, и я злюсь, потому что не понимаю, что со мной происходит. Мы и раньше проводили с тобой много времени вместе, не раз оставались наедине, но никогда я не испытывала ничего подобного — словно между нами с треском искр постепенно разгорается пожар. Подходим к пруду и садимся на деревянный мост. Закрываю глаза и представляю себе, как днем здесь резвятся мальчишки и девчонки, прыгая с моста, охотясь за бабочками и гоняя лягушек. Когда-то и мы были такими. — Тебе не скучно со мной? — вдруг выпаливаю я, поворачиваясь к тебе и прожигая требовательным взглядом голубых глаз. — Прости, это глупо. Как будто мы на допросе. Тебе и правда не стоит появляться на встречах со мной без адвоката, — закатываю глаза и тихонько смеюсь, по привычке прикрывая рот ладонью. Ты хватаешь меня за запястье и останавливаешь. Несколько секунд молчания, а затем я решаю тебе открыться. Мне страшно, но с тобой хочется рискнуть. — Мама говорит, что смеяться во весь голос неприлично. И еще что смех у меня некрасивый. Не мелодичный. Поэтому его нужно прятать, — пожимаю плечами и отвожу взгляд, делая вид, что меня это ничуть не задевает. Я сильная девочка, я не буду расстраиваться по таким пустякам. Я люблю своих родителей, но наши отношения никогда нельзя было назвать простыми. Возможно не стоило пугать тебя своими откровениями и детскими травмами, но мне почему-то хотелось сказать тебе что-то такое, что даст тебе понять: я доверяю тебе. Если не на сто процентов, то я точно на пути к этому.

В комнате будто разрывается снаряд. Я чувствую удар прямиком в солнечное сплетение, и он моментально выбивает весь воздух из легких. В ушах стоит звон, и я крепко зажмуриваюсь, не желая примиряться с реальностью. На глаза наворачиваются слезы, и я наивно надеюсь на то, что этот глупый жест позволит мне удержать их внутри. Сейчас я, кажется, готова на всё, лишь бы не дать тебе и ребятам насладиться своей грандиозной победой и тем эффектом, который на меня произвели ваши слова и осознание того, что на самом деле произошло и как тебе удалось заполучить мое внимание. Только сейчас все встает на свои места; только сейчас я понимаю, почему голоса Лехи и Антона показались мне такими знакомыми — той ночью в парке было темно, хоть глаз выколи, но теперь я вижу всю картину максимально ясно и четко, словно прозрела после жизни, проведенной в кромешной тьме. Не хочу, чтобы ты знал, как мне больно, хотя, по правде говоря, в этом нет никакого смысла — все и так довольно очевидно, а притворяться, в отличие от тебя, я никогда не умела и не хотела. Для меня всё было взаправду, а для тебя… игрой? “Я могу все объяснить”. Удивительно, как тебе хватает смелости и наглости пытаться найти оправданию свой подлости, и тебя не останавливает даже мой взгляд, полный презрения и отрешенности, когда я наконец решаюсь распахнуть глаза. Ты делаешь шаг мне навстречу, и все внутри меня сжимается от мысли, что ты можешь позволить себе меня коснуться после того, что только что произошло. Мне мерзко от тебя, от твоих недалеких дружков-собутыльников, и от такой простой и понятной, но в то же время дикой для меня правды, с которой мне пришлось столкнуться — ты ничем не отличаешься от них, ты ничуть не лучше, и единственное, почему я этого не замечала, это потому что я всего лишь глупая наивная девчонка, которая привыкла видеть в людях самое лучшее. Я готова была защищать тебя перед родителями, перед теми напыщенными ребятами, которых на протяжении последних нескольких лет своей жизни называла друзьями — не потому что таковыми их считала, а потому что от меня этого ожидали, — а ты взял и растоптал то немногое хорошее, что у нас было. Скажи, оно того стоило? Возможность потешить свое самолюбие и обратить на себя внимание скромной отличницы. Тебе наверняка жаль, что по нелепой случайности тебе не удастся продолжить начатую игру и затащить меня в постель. Ты ведь на это рассчитывал? Воспользоваться моей наивностью и слабостью, сыграть на моей слепой влюбленности и забрать то, что я готова была отдать лишь тому, в ком ни капли не сомневалась бы, кому безоговорочно верила. Еще немного, и ты стал бы для меня таким человеком, но глупости и самонадеянность Антона и Лехи все испортили. Глаза продолжает жечь, словно в них залили раскаленное на сковороде масло, и я снова зажмуриваюсь, беспомощно хватая губами спертый воздух в комнате. Его предательски мало. Тебя мне было предательски мало. Как я могла быть такой наивной? Как могла поверить в то, что такому парню, как ты, действительно будет интересно проводить время с такой девчонкой, как я? Как там назвал меня Антон? Зубрила. Я всего лишь обыкновенная зубрила, напыщенная принцесса из образованной семьи, которая до невозможности гордилась своими принципами, а в итоге готова была поступиться ими ради того, для кого все это было не более чем шуткой. — Не подходи ко мне, — наконец выдавливаю из себя я, гордо вскидывая подбородок и делая шаг назад. Почему я все еще здесь? Почему смотрю в твои глаза, надеясь отыскать там хоть что-то, что позволит мне поверить тебе, позволит остаться? Антон громко чертыхается и опускает глаза. На секунду мне даже показалось, что я увидела на его лице выражение стыда, но вероятнее всего это лишь игра моего воображения. — Надеюсь, вам было весело, — громогласно заявляю я, собираясь с силами, чтобы сохранить последние остатки собственной чести и гордости. Понимаю, уже слишком поздно, но ничего другого мне не остается. Не хочу, чтобы последнее, что ты запомнил, были мои заплаканные красные глаза и дрожащий голос. Никто из вас этого не заслуживает. Снова зовешь меня по имени, и я вздрагиваю, как от пощечины. Ты не имел права так со мной поступать. Хочется преодолеть расстояние между нами, схватить тебя за грудки и потребовать ответа. Что я тебе сделала? Почему именно я? Почему из сотни таких же, ни в чем неповинных беззащитных девчонок, разгуливающих по улицам Москвы, твой выбор пал именно на меня? Потому что когда-то я задела твое мужское самолюбие и прислушалась к увещеваниям собственных родителей, которые старались отгородить меня от твоего пагубного влияния? Так получается, все это время они были правы, и мне действительно стоило держаться от тебя подальше? Черт возьми, я ведь и правда думала, что ты другой, что ты вовсе не являешься тем самым плохим парнем, в ряды которых тебя спешат записать представители интеллигенции и старшего поколения, что на самом деле это всего лишь образ. По всей видимости, он успел въесться тебе под кожу и стать неотъемлемой частью тебя. Не знаю, на кого мне стоит злиться: на тебя за то, что предал и не оправдал ожиданий, или на себя за то, что вообще позволила себе эти ожидания на тебя возложить. В горле стоит ком, и я понимаю, что не смогу долго сдерживать свои эмоции, что еще чуть-чуть, и вся правда, которую я так старательно (но безуспешно) пытаюсь от тебя скрыть, выплеснется наружу. Плечи начинают подрагивать, и я совершаю финальный марш-бросок, предпринимаю последнюю попытку удержать себя в руках, прежде чем мне придется через считанные секунду ретироваться с поля битвы, признав поражение. Какой смысл оттягивать неизбежное? Я не хочу тебя слушать, я не хочу тебя видеть, я не хочу даже знать тебя. Находиться в этой комнате, в этом доме абсолютно невыносимо, и мне срочно нужен свежий воздух. Ты снова открываешь рот, предпринимая попытку оправдаться, и я останавливаю тебя волевым движением, поднимая ладонь вверх. — Даже если тебе есть что сказать в свою защиту, мне с тобой разговаривать больше не о чем, Демьян, — ледяной безапелляционный тон дает мне фору, и ты замолкаешь. Я пользуюсь представившейся возможностью, резко разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, хватаю куртку с дивана в гостиной и стремительно вылетаю из дома. У меня нет ни малейших представлений о том, как я доберусь до Москвы и как далеко мы вообще находимся от столицы, а еще я прекрасно понимаю, что ловить попутку в такое время откровенно плохая идея, которая может закончиться лишь моим трупом, найденным в какой-нибудь подмосковной канаве. Поеживаюсь от пронизывающего до самых костей ветра — а может быть дело в очередной раз отнюдь не в холоде, — но продолжаю свой путь: сначала до калитки, а затем вдоль проселочной дороги в сторону широких ворот для въезда в поселок СНТ Солнечный ЗИЛ. Пытаюсь придумать план отступления, но ничего не выходит — нет ни единого шанса, что я доберусь в ценности и сохранности до дома сегодня ночью. Но одна лишь мысль о том, чтобы остаться в одном доме с тобой и ребятами вынуждает меня продолжить путь. Даже если мне придется идти семьдесят километров пешком до Москвы, я это сделаю, лишь бы только не оказаться в очередной раз прикованной к месту очаровывающему взгляду твоих черных глаз. Не зря я мысленно сравнила тебя с темным принцем из сказки — подобно ему, ты берешь от жизни все, что хочешь, ничего не предлагая взамен, совершенно не задумываясь о том, что тем самым делаешь больно другим. И точно так же, как у него, в груди у тебя скрывается не сердце, а глыба льда.

Шумно фыркаю, продолжая выразительно стучать каблуками по проселочной дороге, покрытой выбоинами. Вкладываю в каждый шаг всю ту злость, что бурлит внутри, не давая мне покоя. Все еще не могу принять очевидное: ты знал, чем все закончится, с самого начала. Знал, что не будет никакого “и жили они долго и счастливо”, и вовсе не по причине того, что ты мне не пара или что ты не способен обеспечить мне достойное будущее и вероятнее всего можешь лишь утянуть меня за собой на самое дно социальной лестницы — все дело в том, что ты этого никогда и не хотел. Теперь все слова, сказанные тобой, похоронены под толстым слоем пепла, оставшимся от маленького города из моих грез после взрыва мины, на которую я столь неосторожно наступила. Удивительно, что мне удалось остаться в живых. Знаю, я излишне драматизирую, что в очередной раз подтверждает простую истину: я всего лишь наивный ребенок, только-только разобравшийся в том, что такое хорошо, а что такое плохо, но не способный пока что отличить правду от вымысла, а добро от зла. Какие отношения? Какая любовь, Вика? Вытираю одинокую скупую слезу, скатившуюся по щеке. Рыдать почему-то перехотелось. Как будто во мне что-то отключили, но есть подозрение, что накроет меня чуть позже. Все еще не знаю, куда я иду, возможно мне просто нужно проветриться, а затем мне придется признать, что у меня другого выхода, кроме как вернуться и дождаться утра, а потом попросить кого-нибудь из ребят отвезти меня домой. Все происходившее пятнадцать минут назад у пруда кажется далеким сном — тем самым, который ты отчаянно пытаешься не забыть, спешишь записать в блокнот, едва открыв глаза, но в конечном итоге все равно не можешь вспомнить уже через несколько секунд после пробуждения, — и я проклинаю себя за слабость, за то, что, будь у меня возможность, я хотела бы не просыпаться. Я хотела бы помнить твои руки на моих плечах, твоих губы, осторожно касающиеся моих, твое горячее дыхание и тот самый запах костра и сигарет, который я уже ни с чем не спутаю. Я хотела бы помнить тебя, но не таким, каким ты предстал передо мной потом, а тем простым мальчишкой, который смущенно улыбался мне, хоть и пытался скрыть свои неуверенность и страх за шутками и сигаретным дымом. Слышу шуршание колес, поворачиваюсь и тут же оказываюсь ослеплена ярким светом фар. Мне даже не нужно всматриваться, чтобы знать, кто находится за рулем машины. Отхожу в сторону, но продолжаю уверенно шагать. Разумеется ты поехал за мной, потому что в этой ситуации ты все еще остаешься взрослым, ответственным за мою безопасность. Посмотрела бы я на тебя, если бы тебе разбили сердце. Все еще драматизирую, но мне это позволительно. Открываешь окно со стороны пассажирского сиденья и просишь сесть в машину. — Оставь меня в покое, Давыдов, — стараюсь дистанцироваться от тебя при помощи фамилии, но даже она из моих уст звучит совсем не сурово, а как-то ласково. — Я не вернусь к ребятам, — и снова этот высоко поднятый подбородок и напускная гордость. Ты уже проиграла, Вика, слишком поздно пытаться вернуть себе королевскую стать. Он видел тебя маленькой напуганной девчонкой, смотрящей на него широко раскрытыми глазами и жадно хватающей каждое слово, что срывалось с его губ. Говоришь, что готов отвезти меня домой, если я так хочу, и я несколько секунд взвешиваю все “за” и “против”. На самом деле я не могу вернуться домой, и мы оба это прекрасно понимаем, но во-первых, я все еще не хочу ехать к ребятам, а во-вторых, как бы я ни пыталась переубедить саму себя, что-то внутри меня предательски сжимается под воздействием твоего жалобного щенячьего взгляда. — Скажи честно, как далеко ты готов был зайти? Что именно ты мог бы назвать победой? Тебе нужен был секс? — спрашиваю я, резко останавливаясь и поворачиваясь к машине, вынуждая тебя затормозить. Щеки моментально становятся пунцовыми от одного лишь упоминания секса. Не то чтобы я никогда не думала об этом, но это все еще не то, о чем я могла откровенно разговаривать. У тебя в этом деле вероятно опыта было много, но вот у меня его не было вообще, и это было очевидно. — Где та грань, которую ты не смог бы перейти? Или ее для тебя не существует? — в голосе столько обиды, что она могла бы поглотить Москву и Санкт-Петербург вместе взятые. — Можешь не отвечать, — и снова эта гордость. Как будто мне неинтересно. Как будто меня не пожирают изнутри вопросы о том, как ты мог так со мной поступить. Вновь просишь сесть в машину, я киваю, распахиваю дверь и приземляюсь рядом с тобой. — Я хочу, чтобы ты отвез меня домой. Разговаривать мы не будем, — да, я все решила за нас двоих. Но разве ты не поступил точно так же, когда затеял это дешевое представление с нападением и твоим появлением в роли благородного рыцаря?